Пока штрудель пекся, мы приготовили ужин: гуся, которого я подстрелила утром, и грибы, что собрала по дороге домой. Птицу зажарили над огнем, а грибы протушили в котелке на гусином сале. Потом сварили пряное вино, приправленное анисом и сотней яблочных долек. Кунегунда сказала, что еда должна быть хорошей; что новолуние – переходное время, когда погода меняется и в ином мире тоже, так что молитвы туда переносятся естественным образом; поэтому сегодняшняя пища станет подношением Матери.
Я не смогла осознать смысл ее слов о потусторонней погоде, но от мысли о том, чтобы сделать пожертвование матушкиной богине вместе с бабушкой, мне захотелось плакать. Я вспомнила, как мы с матерью то и дело сжигали дары, когда отца не было дома. И стала гадать, позволит ли мне ритуал снова ощутить туман, чтобы повидаться с ней, как в первые ночи в башне. Меня пронзило отчаянной надеждой.
Пока гусь дожаривался, снаружи ворчал и грохотал гром, а в ставни бился шквальный ливень. Кунегунда вырезала мякоть из трех хлебных корок и наполнила каждую мясом, яблоками, сыром и восхитительно пахнущими грибами. Одну из хлебных плошек она опустила в корзину, разложив штрудель вокруг нее красивым кольцом. Затем подошла к двери башни и выставила все на землю снаружи. Я стояла позади, в надежде и нетерпении наблюдая.
Когда Кунегунда склонила голову, я повторила за ней.
– Матерь наша, – заговорила она, взяв меня за руку. – Всякое дело мы свершаем твоим именем. Прими эту пищу как подношение тебе. Благослови нас достаточным запасом дров, чтобы согреться, и достаточным количеством пациенток, чтобы прокормиться этой зимой. И охрани нашу башню.
От простоты ее молитвы у меня выступили слезы, а сердце наполнилось надеждой. На мгновение мне показалось, что я чувствую сгущающийся туман и потустороннее присутствие, но ощущение было настолько слабым, что я не могла ему доверять. Потом все прошло, и сердце у меня сжалось. Я отчаянно попыталась почувствовать это снова, но оно окончательно пропало. Кунегунда молча стояла рядом со мной – глаза закрыты, спина прямая, выражение лица завороженное. Очевидно, ее охватило некое ощущение, недоступное мне. Когда она открыла глаза, я поневоле всхлипнула. Разочарование было слишком сильным, чтобы я могла его вынести.
– Хаэльвайс. В чем дело?
Я сгорбилась, вобрав голову в плечи.
– Я ничего не ощутила. Я знаю, ты говорила, что так бывает, что это похоже на запах, но я же видела, что к тебе оно
Кунегунда подвела меня к креслу у очага и налила чашку кодла, чтобы успокоить. Оставив еду на столе нетронутой, опустилась в другое рядом со мной. Я долго сидела с закрытыми глазами, наполненная такой тяжкой печалью, что было невозможно пошевелить даже пальцем. Через некоторое время я поняла, что у нее изо рта исходят некие звуки, но не смогла заставить себя вникать в их смысл.
– Хаэльвайс, – повторила Кунегунда. На этот раз я очнулась от оцепенения. – Оно приходит и уходит. У нас нет над ним власти. Это должен был быть счастливый вечер. Ну что мне сделать, чтобы тебя подбодрить?
Я надолго задумалась. Мысли у меня едва ворочались от обманутых надежд. Ушло несколько глотков кодла, чтобы прийти в себя и осознать, что ее предложение дарует мне возможность. Я вяло переворошила все скопившиеся у меня вопросы, пытаясь выбрать, который задать первым, чтобы извлечь наибольшую пользу из ее жалости. Мне показалось, что если когда-нибудь и будет уместно спрашивать о матери-птице, так это сегодня. Я слабо заговорила:
– Расскажешь о фигурке? Ты знаешь, откуда она взялась у матушки?
Кунегунда застыла. На мгновение я испугалась, что зашла слишком далеко. Но затем она глубоко вздохнула. И начала сдержанно объяснять.
– Твоя мать, как и я, поклонялась древней Матери, которую мир позабыл, помешавшись на Отце.
– Это ее воплощает женщина-птица?
Кунегунда кивнула.
– Кто она такая?
– У нее много имен. Ей тайно поклоняются всюду, докуда может долететь горлица, и здесь, и на Востоке, вплоть до Рима и Иерусалима.
– Как ей служить?
Кунегунда сделала большой глоток вина.
– Защищать женщин и их мудрость. Считать мир природы священным. Изучать потаенные силы кореньев, листьев и земных созданий.
– Почему она принимает форму птицы?
Кунегунда откинулась на спинку кресла.
– Это непростой вопрос. Я не уверена, что кто-либо знает наверняка, но на каждом изображении, что мне встречалось, она выглядит исключительной женщиной-птицей. Мне же всегда казалось, что она больше похожа на лесной туман, или на живую тень, или на муравьев, что съедят подношение, которое мы выставили наружу.
Я кивнула, глубоко вздыхая и беспокойно осмысляя ее сравнение богини с ползучими насекомыми. Потом отбросила эту мысль и стала думать об остальной части услышанного. Она упустила самую важную часть моего вопроса. Мне нужно было знать, как использовать фигурку, чтобы снова призвать матушку. Я спросила совсем тонким, детским голосом:
– Что же это за фигурка? Как она работает?
На долю секунды мне показалось, что Кунегунда скривилась. Затем выражение лица у нее стало пустым.
