На другой день, пока Кунегунда работала над рукописью, я выскользнула в сад, поглядывая через плечо, не пойдет ли она за мной. Оказавшись в одиночестве, непринужденно подошла к птичьей купальне. Чаша была высотой мне по пояс; резной камень давно выцвел. Стенки покрывали тонкие трещины, не настолько глубокие, чтобы выпускать воду. А всю ее внутреннюю поверхность устилали полустертые знаки наподобие тех, что я видела на зеркалах и в рукописи Кунегунды. Матушкино зеркало тоже было для наблюдения? Как его разбили? Оно досталось ей от бабушки?
Когда я вернулась в башню, та все еще усердно трудилась, разрисовывая страницу своей рукописи. Страницу украшала рамка из десятков летящих птиц; по всей странице вились и вились неразборчивые черные знаки. Часть птиц окружало блеклое золотистое сияние. Кунегунда двигалась вниз по листу, обводя их одну за другой. Перо у нее в руке блестело сусальным золотом, которое она недавно замешивала с клеем из оленьих жил.
Глядя на нее, я внезапно осознала, что матушка
– Это ведь старый язык? – выдохнула я. – И на твоем зеркале, и в птичьей купальне. Это все он.
Кунегунда вела тонкую золотую полосу вдоль птичьего крыла.
– Да, – подтвердила она рассеянно, не поднимая глаз.
– А меня ты ему научишь?
– Как-нибудь. Когда будешь готова.
Но в ответе сквозила сдержанность, и я поняла, что он подразумевал некое весьма отдаленное будущее.
Должно быть, было примерно начало февраля, когда однажды во время нашего дневного чтения вороны повели себя неожиданно странно. Все трое сорвались со своих мест на полках и громко закаркали. Когда мы оторвались от книг, они метнулись к зарешеченным окнам и вылетели из башни.
– Кто-то приближается к кругу, – сказала Кунегунда.
– У них такой тонкий слух?
– Нет, зато нюх острый. – Кунегунда встала и пошла к двери, чтобы выглянуть наружу. —Зимой люди редко забираются в такую глушь. Кто бы это ни был, его явно привело отчаяние.
Гостья, появившаяся в сопровождении воронов, оказалась мертвенно-бледной беременной женщиной в пестрых одеждах и шкурах. Она выглядела так, словно где-то выпросила те сырные головы и буханки хлеба, которые нам преподнесла. И то и дело оглядывалась с порога на воронов, как будто их боялась.
Когда мы закрыли за ней дверь, она немного расслабилась и поделилась своей бедой. К ней не приходили схватки, хотя рождение ребенка ожидалось еще в прошлом месяце. Повитуха не смогла ей помочь. Женщина стала хворать и испугалась за свою жизнь.
Взяв у нее монеты, Кунегунда пригласила ее в дом.
– Сколько минуло времени с тех пор, как дитя шевелилось?
– Почти неделя. Несколько дней наверняка.
– Когда у тебя в последний раз шла кровь?
– В конце марта.
Кунегунда нахмурилась.
– Слишком долго. Если ребенок еще не умер, то скоро умрет. Мне жаль, но, судя по цвету твоей кожи, это уже могло случиться.
Женщина мрачно кивнула.
– То же сказала и моя повитуха.
– Начнем с мягкодействующих трав. Если не получится, попробуем болотную мяту.
Кунегунда сказала мне подготовить место возле очага и сварить кодл. Я промолчала, но внутренне согласилась с ней в том, что ничего хорошего из этого не выйдет. Не было того напряжения в воздухе, что приходило перед появлением на свет живого ребенка. Либо роды у этой женщины еще даже не начинались, либо ее время уже минуло. Я начала приготовления – завесила гобеленами оконные щели и зажгла свечи на каждой поверхности – и будто стала заново проживать все те дни, когда мы делали это вместе с матушкой.
К тому времени как я развела огонь и повесила котелок с кодлом согреваться, в глазах у меня стояли слезы. Я застыла, глядя на огонь и пытаясь собраться, прежде чем оборачиваться, но печаль в моей груди только уступила место острой боли и гневу. Матушка все еще должна была быть здесь, подумала я под треск пламени. Я должна была стать ее ученицей.
Когда я сказала Кунегунде, что все готово, она попросила принести змеиную кожу, висевшую у окна, и один из бумажных оберегов. Надела оберег женщине на шею и повязала ей змею на живот, как родильный пояс. Потом велела мне втереть пациентке в пах розовое масло и достать из шкафа пихту и примулу для снадобья.
Выполняя поручения, я поневоле помрачнела. Матушка тоже применяла этот отвар, чтобы вызывать роды, но я сомневалась, что сегодня он мог принести пользу. Пока женщина мелкими глотками пила смесь, Кунегунда что-то забубнила себе под нос – то ли заклинание, то ли молитву – и потянулась пациентке под юбку. Когда она убрала руку и обернулась, меня поразила надежда, озарившая ее лицо.
– Может статься, что малышу просто слишком тесно, чтобы шевелиться.
