– Это просто амулет, – отозвалась она так, будто вопрос был глупым. – Такие носят с собой на удачу.
Меня переполнило разочарование. Я знала, что она лжет. Фигурка имела какое-то отношение к тому, почему я слышала матушкин голос; иначе как бы Кунегунда догадалась, что та вообще у меня? Я понимала, что она прекрасно осознает мое стремление узнать ответ, и потому отказ давать его привел меня в ярость, но я побоялась перечить ей после недавнего заклятия. Я закрыла глаза и решила пока притвориться, будто поверила, ломая голову над тем, как подойти к предмету окольным путем.
– Много людей поклоняются Матери?
Голос Кунегунды стал жестким.
– Уже нет. Мы вынуждены делать это втайне. Мир людей порочен, Хаэльвайс. Здесь полно королевских особ и священнослужителей, которые так страшатся потерять свою власть, что казнят любого, кто им противостоит.
Я ждала продолжения, но она замолчала. Потрескивал огонь.
– Что за чары на камнях? Как они работают?
В глазах у нее плясало отражение пламени.
– Не знаю. Они здесь намного дольше, чем я. Что касается источника их мощи – здесь тонкое место. Заклятие черпает силы из тумана за завесой.
– Тонкое место? – переспросила я растерянно. – Вроде того, что я ощущаю во время рождений и смертей? Но постоянное?
– Да. – Она пересела поудобнее, продолжая глядеть на очаг.
Как могла моя способность чувствовать что-то столь мощное то исчезать, то появляться? Это не имело смысла. Густое разочарование вернулось, дурманя голову. Внезапно снова стало трудно думать. Я глубоко втянула воздух, пытаясь подобрать следующий вопрос и борясь с онемением разума.
– От чего место становится тонким? – спросила наконец.
Прошло много времени, прежде чем Кунегунда сделала глоток вина и заговорила.
– От того же, что истончает завесу, где бы ни случалось. От рождений и смертей, присутствия богов или духов. В местах, подобных этому, завеса истончалась столько раз, что износилась. Граница между этим миром и иным стала проницаемой.
– Что здесь происходило?
Кунегунда покачала головой.
– Я не знаю. Как и ворожея, которая жила здесь до меня, я задала тот же вопрос, едва прибыла. Знаю только, что это не простые камни, Хаэльвайс. Это могилы. И подозреваю, что в них одни лишь женщины. А заклинание было призвано защитить оставшихся.
Вскоре зима мягко и тихо засыпала башню, окутав лес плотной белой тишиной. Чем холоднее становились дни, тем больше Кунегунда обращалась со мной как настоящая бабушка. Она стала следить за тем, чтобы я надевала на прогулки плащ. Сделала мне новые порошок и масло, когда прежние вышли. То и дело звала меня «малышкой». От этих жестов меня тянуло в слезы, хотя нрав у нее оставался вспыльчивым, а из-за ее лжи моя привязанность вызревала труднее. В начале декабря, когда матушка по обыкновению рассказывала истории о моем рождении и отмечала, что я повзрослела, Кунегунда ничего не сказала, и меня одолела великая печаль.
Той зиме суждено было стать самой холодной изо всех, что я когда-либо переживала, а я пережила много зим за все свои годы. Снег шел и шел без конца, словно боги хотели уничтожить каждое лесное существо и лишить сам лес способности к существованию. Чаща стала черно-белой, превратившись в замысловатую решетку из веток и снега. Птицы, за исключением воронов Кунегунды, почти пропали. Повсюду нанесло сугробы, и по утрам мы стали находить следы оленьих копыт. Мороз окаймил инеем листья падубов. Вызрели зимние ягоды, красные, как кровь. Без привычных церковных служб недели сливались воедино. Кунегунда не праздновала дни святых, отмечая только Йоль, самый короткий день в году. Во имя середины зимы мы приготовили жаркое с пряным вином и разожгли из бревен, окропленных кровью ягненка, костер, который долго бушевал во мраке.
В ночь первого полнолуния после Йоля я проснулась с ощущением, что снаружи кто-то есть. Открыв ставни и выглянув в сад, я увидела Кунегунду, которая склонилась над птичьей купальней и что-то начитывала надо льдом, блестевшим в чаше. Что это она делает, озадачилась я, вспоминая слухи о том, как королева шептала в свое ручное зеркало.
Ее надставленные чужими волосами косы свисали по обе стороны пояса, белые ленты сияли серебром, выражение лица застыло от предельной сосредоточенности. Она вспотела и все что-то бормотала себе под нос. Когда ее губы перестали шевелиться, во льду вспыхнули цвета, не имевшие ничего общего с отражением. Через мгновение они слились в форму громадного волка, скачущего по лесу. Зверь был невероятно большим и словно сотканным из тени. Все в нем казалось неправильным. Даже с высоты я сразу поняла, что это за создание. Ульрих в волчьей шкуре.
Она использовала купальню для птиц, чтобы за ним подсматривать.
Когда я резко вдохнула, Кунегунда подняла глаза, будто расслышав звук. Я отпрянула от окна и решила, что рассмотрю купальню поближе поутру.
