Я отвернулась, чтобы они не увидели моего недоверчивого выражения. Ни при одном благополучном появлении на свет живого ребенка не отсутствовало характерное напряжение в воздухе. Шли часы, и моя жалость к женщине крепла. Я слушала, как она рассказывает Кунегунде о своих прошлых родах, пока мы ждали, когда сработает снадобье. Мы пили кодл. Солнце зашло, тени в башне стали глубже, и мой гнев на Кунегунду стал утихать. Я смотрела на то, как пациентка баюкает живот, и вдруг подумала, что Феба уже должна была родить. Мне стало интересно – жалеет ли Маттеус о своем решении подчиниться отцу? Ненавидит ли по-прежнему Фебу? Скучает ли по мне? Думать о том, что он может так и прожить в браке без любви, было приятно, признаюсь.
Я зажгла факелы на стенах. Полночь пришла и ушла, а оболочка мира так и не желала истончаться. Когда стало ясно, что снадобье и кодл не принесли никакой пользы, Кунегунда дала женщине болотную мяту. Через час ту одолели схватки настолько сильные, что ее круглое лицо заблестело капельками пота. Каждый раз, когда ее скручивало от боли, я ей мучительно сопереживала. Обычно к этому времени пелена между мирами натягивалась так туго, что готова была лопнуть. Это ощущение не приходило ко мне только перед мертворождениями.
Я стала растирать пациентке спину мятным маслом, как учила матушка, и нашептывать слова утешения. Когда у нее отошли воды, Кунегунда велела мне растопить немного снега. Я послушалась, хотя была уверена, что омывать нам придется неживого малыша. Вскоре схватки участились, и Кунегунда сказала роженице наклониться, поводить бедрами и снять юбку. Когда та все выполнила, мне показалось, что изнутри по животу ударила ножка. Я глазела на кожу, пока снова в смятении не заметила движение.
– Божьи зубы, – проговорила я, даже не стараясь утаить былое недоверие. – Ты была права.
Кунегунда тоже все видела.
– Дитя живо, но голова сверху. Нам нужно ее перевернуть.
Женщина кивнула, и на ее лицо легла решимость.
Меня охватила страшная тревога. Одно дело потерять способность ощущать пограничный туман вокруг башни, другое – утратить свой дар. Если ребенок жив, я должна чувствовать в воздухе либо вероятность, либо тягу в направлении иного мира. Я умела чувствовать это всю свою жизнь. Кунегунда принялся растирать и мять живот женщины теми же приемами, что использовала матушка. И попросила приготовить таз и принести козий рог с тряпичной соской на случай, если у матери возникнут трудности с грудным кормлением. Я сделала все указанное, заходясь от волнения.
Прошел еще час, прежде чем Кунегунда сказала, что ребенок в правильном положении. Когда важный миг приблизился, она велела роженице сесть на корточки на полу рядом с ворохом чистого белья и полотна. Женщина хрипло вскрикнула, вытолкнула дитя в руки Кунегунды и рухнула на пол. Оно оказалось крупнее всех, что я когда-либо повидала, и с густыми темными волосками на макушке. Замахало сжатыми кулачками. Девочка. Меня настолько поразила ее способность шевелиться, что я так и замерла, приняв ее у Кунегунды.
– Горло, – потребовала та. – Разве мать не научила тебя освобождать горло?
Я кивнула. Малышка открыла глаза, потрясенная, молчаливая и неподвижная. Я просунула руку ей в рот, ожидая, когда мимо пронесется душа. Но этого не произошло; воздух в комнате оставался недвижим. Однако дитя все равно резко вдохнуло, захлопало желтыми глазами и принялось хныкать. Я пригладила ей взъерошенные волосы, сама едва способная дышать. Почему ко мне не пришло ощущение ее души?
– Видишь желтые глаза и поверхностные вдохи? – спросила меня Кунегунда, приседая рядом со скорчившейся пациенткой. – Это все болотная мята. Искупай ее. И запеленай, пока я привожу ее мать в сознание. Грудное молоко от этого помогает вернее всего.
Почувствовав кожей теплую воду, малышка притихла. Изумленно уставилась на меня, как будто ища моего взгляда, пока я смывала кровь и слизь у нее с волос. Она казалась обычным ребенком с обычными порывами. Меня поражало, что я не ощутила ее душу. Когда я вынула ее из воды, она заплакала. Когда запеленала – снова успокоилась. Убаюкивая сверток, напевая и покачивая его на коленях, я вспоминала чувства, пережитые от появления на свет сына мельника. Сейчас же меня радовало, что ребенок жив и здоров, но кроме этого я не чувствовала
Малышка снова начала плакать. Мне захотелось на нее накричать.
– Она голодна, – сказала я раздраженно и громко, чтобы Кунегунда услышала.
Моя бабушка молча поднесла чашку с водой к губам пациентки.
– Кунегунда! – возмутилась я, пытаясь привлечь ее внимание.
Она продолжала меня не замечать, сосредоточенно помогая женщине прийти в себя.
– Снова девчушка? – спросила та, когда наконец смогла приподняться и изможденно поглядела на свое дитя из кучи полотна, в которую ее посадила Кунегунда. Похлопала себя по груди.
