Узловатые корни впивались в меня сзади, пока я разматывала повязку, которую по-прежнему носила на груди. Устроившись поудобнее, я достала фигурку из кошелька и помолилась, потирая ее изгибы, но камень у меня под пальцами остался холодным. С той ночи, когда я сбежала от Ульриха, я снова и снова возносила мольбы о возвращении призрака матушки, однако та не приходила. Я продолжала есть альраун, но мне все чаще казалось, что у меня в этом мире совсем никого не осталось. Сдавшись, я закуталась в одеяло, вновь обращаясь мыслями к Маттеусу.
И сразу стала представлять, что он сейчас делает – читает утренние молитвы, одевается на работу в мастерской? – как вдруг неподалеку раздалось тихое воркованье:
Сердце затрепетало. Внутри закипело желание его повидать. Маттеус, мой самый давний друг, моя любовь. Пускай мы не смогли бы поговорить, возможность увидеть лицо любящего человека все равно стала бы усладой для моей души. Кунегунда говорила, что нельзя улетать далеко и надолго оставлять свое тело, но я была готова на это пойти.
Оставалось отыскать в памяти заклинание, отвязавшее душу Кунегунды от тела. В попытках разгадать его значение я некогда выучила все наизусть. Вытащив из мешка один сушеный плод и стараясь не спугнуть свою пернатую гостью, я откусила небольшой кусочек. И сразу пробормотала слова, услышанные от бабушки.
«
По коже побежали мурашки. Воздух загудел. Душа у меня начала ощутимо отделяться от плоти. Как и в прошлый раз, сперва я на миг очутилась где-то между – став лишь клочком тумана, а затем осознала себя внутри горлицы.
И уже ее глазами посмотрела на свое тело, съежившееся в стволе дерева. Пребывание в этом разуме отличалось от бытия в вороне: горлица была заметно спокойнее. Я почувствовала только легкий голод, ведомая которым птица оглядывала землю в поисках семян. И легко представила, как лечу над лесом в сторону своего дома. А в следующий миг мы уже поднимались к небу под легкое удивление горлицы по поводу проделанного. Вверх, вверх, вверх над зеленеющим пологом крон, на юго-восток, к озеру, розовому в рассветных лучах. Наверное, это было захватывающе – мчаться вот так к родным краям, но я замечала только тягу к Маттеусу и гложущий страх увидеть нечто, чего бы мне видеть не хотелось.
Когда под нами протянулась городская стена, я представила, как мы снижаемся. Горлица повиновалась и полетела к имению Кюренбергеров. Мы приземлились на садовую ограду, за которой колыхалось море одежды, сохнувшей на веревках. Здесь никого, подумала я. И вспорхнула на окно комнаты, в которой Маттеус шил в тот мой последний вечер в городе. Ставни были закрыты. Нам пришлось приотворить их клювом.
В мастерской царил беспорядок. Повсюду валялись лоскутки, подушечки для иголок и свертки полотна. На полу лежала недоделанная рубаха с иглой, брошенной прямо на нити. Вокруг открытого сундука у стены были раскиданы ткани. Похоже, Маттеус что-то искал и не успел прибраться.
Что ему помешало? Я задумалась и замерла, чтобы ощутить, где он находится. В других помещениях не было слышно движений, никто не подавал признаков жизни. Я с опаской влетела внутрь. Никого нигде не было. Кровати в двух комнатах наверху пустовали – одна с колыбелью под боком, другая без.
Весь дом как будто перевернули вверх дном, словно отчаянно что-то разыскивая. Посуду на кухне побили, сундуки пооткрывали в каждой комнате. Чашки на столе, одежда на постелях, полупустой рожок простокваши в колыбели. Если бы Маттеус просто отбыл куда-то с отцом, такого раздрая бы не было.
Что-то стряслось.
Охваченная страхом, я изо всех сил горлицы помчалась к лавке портного, чтобы узнать, что именно. Пока мы неслись над крышами и переулками, под нами просыпался город. Женщины выливали ночные горшки, распахивали ставни и впускали тепло в дома, не обращая внимания на пролетавшую над головой зачарованную птицу. Завидев свет в спальне родителей Маттеуса, я поспешила вниз. Окно было открыто. Внутри на кровати сгорбилась его мать в ночном чепце и с красными от слез глазами. Супруг сидел рядом с ней, беспокойно сморщив лоб. Они долго молчали, так что я успела засомневаться, что услышу хоть слово.
Наконец женщина пошевелилась.
– Уж почти неделя.
– Не представляю, что ты хочешь от меня услыхать. Он даже Фебе не сказал, что уходит.
– Никогда бы он не стал вот так пропадать. Ему кто-то навредил. Я знаю.
– Если в ближайшее время не вернется, подадим прошение епископу.
– Да что епископу поделать, коли его забрала стража?
