Стража? Я потрясенно уставилась перед собой. С чего бы страже забирать Маттеуса? Я подождала продолжения, но его родители умолкли, как будто разговор зашел в уже знакомый тупик. Мать Маттеуса выглядела раздавленной. Отец – раздраженным. Не успев подумать, я выругалась себе под нос. Слова, исторгнутые телом горлицы –
– Генрих! – выдохнула она, сжимая руку мужа. И указала на птицу. – Глаза…
– Святой отец, защити нас! – взмолился тот, изменившись в лице. Вскочил с кровати и бросился к окну, размахивая одеялом. – Кыш! Поди прочь!
Я спешно вернулась к своему укрытию, опасаясь, что и без того слишком долго пробыла вне собственного тела. Лежа в дупле и провожая взглядом неуклюже улетающую горлицу, я думала только об исчезновении Маттеуса.
Всю следующую ночь по пути к аббатству я оглядывала деревья в поисках птиц, которые могли бы снова унести меня к дому, – мне нужно было знать, за что стражи могли забрать Маттеуса – но так и не увидела достаточно крупных и способных пережить мое заклинание. По дороге попадались сплошь синицы да козодои. Крохотные создания.
Я решила узнать, что случилось с Маттеусом, как только доберусь до короля.
Следующие несколько ночей я провела в размышлениях о том, что сказать настоятельнице. Я обдумывала каждую мелочь, отрабатывая речь на ходу. Наверное, то еще было зрелище: бормочущий себе под нос мальчишка в изорванной одежде на грязной лошади. Я чувствовала себя нелепо, разговаривая вслух без единого слушателя. Даже лисы, глядевшие из нор, меня как будто бы осуждали.
К двенадцатому утру путешествия я наконец разглядела вдалеке аббатство и город за рекой. От этого вида меня окатило дурным предчувствием, и я так разволновалась, что едва смогла съесть кролика, которого подстрелила и приготовила на огне. Мне было страшно ступать в город даже переодетой. Что, если меня там поджидают люди Ульриха? Что, если кто-нибудь из сельчан сказал ему, что я собиралась к Хильдегарде? Уповая на то, что мой наряд все-таки достаточно неприметен, я потратила одну из монет Кунегунды на переправу.
Странно было находиться на улице при дневном свете. На пути через реку меня замучила дурнота. Я уже свыклась с тем, что моими единственными спутниками были лисы, дикобразы, светлячки и летучие мыши, метавшиеся ночами над пиками гор, а теперь повсюду звенели крики, болтовня и смех. Все время переправы я глядела на то, как мельничное колесо у монастыря неторопливо вращается в воде.
У деревянных городских ворот нахваливали свой товар торговцы. Стражники долго и подозрительно разглядывали странного, женственного на вид крестьянского мальчишку на грязной кобыле, но потом все-таки впустили нас за ворота.
В городе сердце у меня наконец перестало так бешено грохотать. Прямо передо мной убегала вдаль мокрая узкая улица, стиснутая рядами домов. Под откос текли мутные ручейки. Весна здесь наступила раньше, чем в лесу. Пока я ехала к аббатству, рядом трусила кошка, тощая и покрытая струпьями. Вокруг носились дети, вопя и гоняясь друг за другом. Один мальчуган хромал. У другого все лицо покрывали прыщи. И все они были худыми, сплошь кожа да кости. На деревьях в пробуждавшихся садах набухали махонькие почки. Болезненного вида куры, полудохлые козы. Цены на рынке звучали диковинные: восемь пфеннигов за свежевыловленную щуку, пять пфеннигов за головку сыра. Даже торговец рыбой смотрел с безнадегой.
Я задавалась вопросом, кто же способен покупать еду за такие деньги, если никому здесь не позволено выходить за городские ворота, так же как у меня дома. Леса вокруг были изобильными. У меня ушел от силы час на то, чтобы подстрелить и зажарить кролика, которого я съела на завтрак.
Когда я миновала рынок, на другом берегу узкой речушки показались высокие шпили аббатства – светлые и сверкающие, будто башни заколдованного замка из какой-нибудь матушкиной сказки. Красный мост, изогнувшийся над водой, вблизи оказался очень красивым: его сложили из рыжих, серых и коричневых кирпичей. В воде отражались блестящие солнечные лучи. Переезжая через реку, я обратила внимание на травянистую тропу, изрытую колесами телег и следами копыт, – та вела к нескольким богатым на вид поместьям.
Затем вдалеке я заметила их – двух стражников, которые были с Ульрихом на горе. С аккуратно причесанными, намасленными волосами, в черно-зеленых нарядах цветов его дома. В животе что-то оборвалось, и весь страх, глубоко затаившийся внутри, нахлынул снова. Они тихо переговаривались, стоя в дозоре на полпути между мной и воротами аббатства с огромными мечами на бедрах; они ожидали меня. Как мне было пробраться мимо?
Я вспомнила о заброшенной хижине, в которой ночевала несколько дней назад, и отчаянно захотела развернуть лошадь и поспешить туда. Но вместо этого, глубоко вздохнув, заставила себя затенить капюшоном яркость глаз и беспечно двинуться к монастырю, на ходу сочиняя историю, которую скоро предстояло рассказать.
Стражники обвели меня взглядами и преградили мне путь.
– Стоять. Назови свое имя и скажи, куда едешь.
