Беррик, бледный, как полотно, жался в пяти шагах от Алейны, но все не мог к ней подойти, чтобы упасть в ноги и оправдаться. Юнцы, вопреки наказу родителей не высовываться из землянок и домов, повылазили наружу, залезли на деревья, смотрели, как взрослые с чужаками решают дела. Учились, каждый своему.
— Сыну да зятю мому руки заранили! Мужу палец перерубили! Кормильцу! — надрывалась дородная баба в богатом, по местным меркам переде с росшивью и с малой, бедняцкой, но все же кичкой на голове. Мать семейства, небось сверху сошла, не из нор вылезла! Но теперь тоже вся в грязи.
— Маво сына избили наверху… — причитала осунувшаяся, нездоровая женщина, взгляд ее был безумен. — Безвинного! На потеху себе.
— Рвать их, разодрать на части, прикормышей низвергских! — донеслось изнутри толпы сильным, низким голосом, кто-то из глав семей ярился, бил себя в широкую грудь, а стоящие вкруг него мужики поддержали, рычали, как цепные псы.
— Кишки на вилы, тащи со всей силы! — заверещал, выпучив глаза, тощий старичонка, по-паучиному раскинув руки. Грязь пузырилась у него на губах. Словно пес в бешеной пене, он подскакивал все ближе и ближе, сейчас кинется, да и вцепится редкими зубами в горло.
— Заткнитесь, мрази!! — не выдержал Дик. Он не просто дико заорал, а шагнул вперед и замахнулся на старика окровавленным палашом. Тот с безумно вытаращенными глазами пытался ответить, мол, не отступлю, не уступлю! Выпятил впалую грудь, но получил ногой по яйцам и сник, захрипев. Народ заорал, комья грязи полетели в рейнджера, мужики двинулись вперед с набыченными лицами, но Дик молниеносно бросил палаш, который воткнулся в грязь, выхватил свой лук и нацелил стрелу в лицо первому из них.
Толпа резко отдернулась назад. Внезапно каждый ощутил уязвимость живота своего, лук не дубина и не кинжал, от стрелы не отпрыгнешь и не увернешься.
— В
— Кто ваших детей от проклятия спас?! Кто?! Мы спасли! А в благодарность что? Святую жрицу сверху скинули, в жертву низвергу ее принести хотели… и утопили! нашего! жреца!! А теперь смеете глумиться?! Да вы, твари… — Ричард захрипел, сорвав голос, засипел, задохнулся от ненависти. Согнулся пополам, глотая воздух, но никто из холмичей не воспользовался этим, чтобы наброситься. Низвергская погань, отдалась вражине рода человеческого, стыд несмываемый, ооох…
Анна уже давно взяла у рейнджера нож, а теперь подняла палаш и просто повела плечами, внимательно оглядывая злобное стадо вокруг. Особой приязни к землякам она не испытывала, теперь — тем более. За убийство Кела, даже под контролем демоницы, им придется ответить, это черным камнем нарывало на сердце. Анна ненавидела карать, она не фанатик чистоты, но в данном случае придется. Придется. Ну давайте, драные петухи, попробуйте.
Умом она понимала, что этого делать нельзя. Нельзя пускать кровь. Нельзя ухудшать и без того тупиковую ситуацию и подводить одного из самых могущественных заказчиков в Мэннивее. Нельзя убивать и без того несчастных людей. Но в данный момент, глядя на лежащего лицом вниз сына Странника, она не могла отпустить клинки ярости и взяться за ум. Слишком многое Лисы перенесли за последние сутки, чтобы их всех не мучало желание хоть кому-то за все это отомстить. И слишком дорого стоило потерять Кела. Самоуверенного красавца, харизматичного сукиного сына, под плащом бравады которого, под манерой раздувать каждый пустяковый конфликт прятался по-настоящему благородный странник, всегда помогавший тем, с кем столкнула Дорога…
Винсент кривился с мрачной злобой, его презрение было так велико, что отразилось даже в маске, она исказилась в уничижительной гримасе, а мрачная мантия ощетинилась шипами и пастями шипящих змей, глаза которых светились красными огоньками ненависти. Вот уж кто не ставит жизнь и довольство простого народа ни в грош, и никогда не ставил. Чернь есть чернь, сорняки под ногами у ст
