Алейна молилась за жизнь умиравшей девочки, Ричард, Анна и Дмитриус обступили ее. Жители Землеца задвигались, загомонили, приходя в себя, и взбаламутили суетой чистую, беззвездную, сомкнувшуюся над поселением ночь.
Винсент резко сел и закрыл ладонью лицо. В голове шумело, грудь адски болела, но, как всегда, мантия зарастила рану мглой, не дав хозяину истечь кровью. Серая материя защищала хозяина, льнула к телу, словно уговаривая: не покидай сумрак, мастер, не выходи на свет. Маг замер над телом Кела, и холодный ветер трепал полы мантии, обвод капюшона. Но через непроницаемо-серую маску не было видно выражения его лица.
— Что же делается, земляне! Что делается!
Собаки носились и лаяли. Оставленные в землянках и домах дети плакали от шума и страха, высовывались из-за пологов и дверей, звали родителей. Кто-то поспешил убраться, но большинство земляков не расходились.
— Демон это был, демон! В девку вселился…
— Не только в девку, во весь Землец…
Сбившись в гудящие кучки, холмичи жались друг к другу, бурлили, выплескивая пережитый страх, стыд и гнев, пытаясь прийти к единому ответу: что было, и кто виноват. Общий гомон и гвалт усиливался. Отдельные фигуры перебегали туда-сюда, как брызги из котла в котел, висящие над одним костром. Крестьяне пытались собрать в уме простую и понятную телегу, в которую можно свалить весь итог. Им нужны были простые и однозначные выводы.
— Это все пришлые… Пришлые виноваты… — сначала ворошилось в кучках шепотом, исподлобья, с опаской. — Пришлые… чужаки, — повторяли землекопы, пробуя такой вывод на вкус, и вкус им нравился. Он был куда слаще, чем горькое понимание, что их землецкая девчонка предала человеческий род, отдалась демонице, а сами они вмиг поработились властной красотой и склонились, внимая приказам низверга. Позор навечно, который будет виден даже на их несмываемо-грязных лицах и руках. Если крикнуть «Чужак!» погромче, то голос совести будет не слышен, и сразу уйдет оскомина, перекривившая рот.
— Это все пришлые! Пришлые виноваты! — выкрикнул, заводя стоящих рядом, тощий, рябой мужик. Черной масти, с примесью южной крови, наверняка сын каторжника или раба с юга, которого когда-то между делом купил Вильям Гвент.
Гидра вскинула сотню голов и смотрела на Лисов сотней пар глаз. Надо было видеть, как на этих лицах боролись опаска и неприязнь. Как справа мялась юлящая оправдательная улыбка, слева испуг перед гневом господ, а с задних рядов прятался звериный оскал. Как неуверенность металась косыми взглядами по толпе, туда-сюда, как взгляды находили друг друга, и, чувствуя взаимную поддержку, наливались кровью. Как твердели желваки и сжимались кулаки, а затаенная злоба всплывала из-под сукна, словно пятно крови. Надо было видеть, как, не встречая внешнего сопротивления, желанная злоба и ненависть к чужим разрастались и оттесняли вечный страх маленьких людей.
— Низверга с холмов принесли! — голосила лысая баба, хватаясь пятерней за траченую плесенью макушку. В давке она потеряла платок, и теперь редкие, седые волосы длинно трепетали по ветру, как нитяные ветви змеиной ивы.
— Твари поганые, нарочно! Нарочно погубить хотели!.. — то ли причитала, то ли наскакивала девка с туго увязанными на затылке косами, в другое время молодая и красивая, но не сейчас.
Остервенелые лица надвигались на Лисов со всех сторон, щербатые рты все громче поливали грязью ханту, и без того измазанную с ног до головы. Как из-под земли появился староста.
— Тише!.. Тише, землеводы!.. — махал он руками, семенил вокруг. — А ну разойдись, а то господин Гвент будет
Имя холмовладельца воздвиглось вокруг Лисов, словно невидимая стена. Страх хозяина оказался гораздо сильнее опаски нарваться на гнев серебряных бирок. В земляках все так же бурлила злоба, они выкрикивали обвинения в адрес пришлых, распаляя себя, сжимали кулаки, топали ногами, негодовали, шумели. Но ни один из них не пересек невидимую черту. Конечно, тому причиной было и то, что Стальной воин никуда не делся, а молча ждал — попробуй, подойди. И то, что Алейна согнулась над распростершейся Марет, и прилагала все силы к тому, чтобы та осталась в живых. Рядом с девицей сидела ее мать, сжимая тонкую белую руку дочери, Алейна молча, сосредоточенно черпала жизнь из матери и вливала ее в обескровленное дитя.
— Они демоницу забороли, проклятую низвергшу в Холм обратно отправили, — выкрикивал золтыс, широко жестикулируя маленькими руками. — От нее все беды, твари подколодной, от нее! Честных людей обидела… Честных!
