Покупатели бесполезных вещей всегда мудрее, чем считается — они покупают маленькие мечты. В приобретении вещей они — дети. Всеми мелкими бесполезными предметами, привлекательность которых заставляет нас их купить, когда мы знаем, что у нас есть деньги, они счастливо обладают, как ребенок, который собирает ракушки на пляже — образ, который больше, чем что-либо, передает все возможное счастье! Собирает ракушки на пляжах! Для ребенка не бывает двух одинаковых ракушек. Он засыпает, держа две самые красивые ракушки в руке, а когда их теряют или выбрасывают — это преступление! Все равно что украсть у него внешние части души! Оторвать куски от мечты! — он плачет, словно Бог, у которого украли только что созданную вселенную.
296.
Мания к абсурду и к парадоксу — животная радость грустящих. Как нормальный человек говорит глупости, повинуясь жизненной силе, и, повинуясь инстинкту, хлопает по спине других, те, кто неспособен на энтузиазм и радость, выделывают пируэты в уме и, на свой лад, совершают обычные для жизни жесты.
297.
Reductio ad absurdum[39] — один из моих любимых напитков.
298.
Нелепо все. Один тратит жизнь на зарабатывание денег и хранит их, хотя у него нет ни детей, которым он мог бы их оставить, ни надежды, что небо дарует ему трансцендентность этих денег. Другой тратит силы на зарабатывание славы, которая придет к нему после смерти, и не верит в то посмертное существование, в котором он мог бы знать об этой славе. Третий истрачивает себя на поиски того, что на самом деле ему не нравится. Потом находится тот ‹…›
Один читает, чтобы знать, но напрасно. Еще один наслаждается, чтобы жить, но напрасно.
Я еду в трамвае и, по своему обыкновению, медленно и детально разглядываю людей, находящихся передо мной. Для меня детали — это вещи, голоса, буквы. Платье девушки, что сидит напротив меня, я раскладываю на ткань, из которой оно состоит, труд, при помощи которого оно было изготовлено, — ведь я вижу в нем платье, а не ткань, — и легкий узор, окаймляющий вырез вокруг шеи, разделяется для меня на шелковые крученые нити, которыми он вышит, и на труд, потребовавшийся для его вышивания. И сразу же, словно в учебнике по политической экономике, передо мной разворачиваются фабрики и труд — фабрика, где была изготовлена ткань; фабрика, где были изготовлены крученые нити более темного оттенка, которые обозначают витыми штучками свое место около шеи; и я вижу цеха фабрики, станки, рабочих, швей, мои обращенные внутрь глаза проникают в конторы, я вижу управляющих, старающихся сохранять спокойствие, отслеживаю по книгам отчетность всего; но это не все: дальше я вижу домашнюю жизнь тех, кто проживает свою общественную жизнь на этих фабриках и в этих конторах… Все разворачивается перед моими глазами лишь потому, что я вижу перед собой, под смуглой шеей, у которой с другой стороны есть лицо, не знаю какое, неровную темно-зеленую кайму на светло-зеленом платье.
Вся общественная жизнь лежит перед моими глазами.
Помимо этого, я угадываю любовные истории, сокровенные тайны, душу всех тех, кто работал, чтобы эта женщина, сидящая передо мной в трамвае, украсила свою смертную шею извилистой банальностью темно-зеленых шелковых крученых нитей и зеленого платья более светлого оттенка.
Я чувствую себя оглушенным. Трамвайные скамейки с их переплетением жесткой измельченной соломы уносят меня в далекие края, плодя во мне заводы, рабочих, дома рабочих, жизни, реальности, все.
Я выхожу из вагона в лунатическом изнеможении. Я прожил целую жизнь.
299.
Каждый раз, когда я путешествую, я путешествую безмерно. Усталость, которую я привожу с собой из путешествия на поезде до Кашкаиша, такая же, как если бы за это короткое время я просмотрел сельские и городские пейзажи четырех-пяти стран.
Каждый дом, мимо которого я проезжаю, каждое шале, каждый обособленный домик, покрытый белой известью и тишиной — в каждом из них я на мгновение представляю, что живу, сначала счастливо, затем тоскуя, потом утомленно; и я чувствую, что, покинув этот дом, я увожу с собой огромную ностальгию по времени, когда я там жил. Поэтому все мои путешествия — это болезненный и счастливый урожай больших радостей, безмерной тоски, бесконечной притворной ностальгии.
Затем, проезжая мимо домов, вилл, шале, я проживаю в себе все жизни находящихся в них существ. Я проживаю все эти домашние жизни одновременно. Я — отец, мать, дети, двоюродные братья, служанка и двоюродный брат служанки, одновременно и все вместе благодаря особому искусству, позволяющему мне испытывать одновременно несколько различных ощущений, проживать одновременно — одновременно снаружи, видя их, и изнутри, чувствуя их — жизни различных существ.
Я создал в себе разные личности. Я постоянно создаю личности. Каждая моя мечта мгновенно, сразу после того, как я ее представил, воплощается в другом человеке, который начинает ее представлять, а я нет.
