Фразы, которые я никогда не напишу, пейзажи, которые я никогда не смогу описать, с какой ясностью я диктую их моей бездеятельности и описываю в моих размышлениях, когда лежу и лишь отдаленно принадлежу жизни. Я ваяю целые фразы, совершенные в каждом слове, в моей душе рассказываются стройные текстуры драм, я чувствую размеренное словесное движение великих поэм в каждом их слове, и могучий энтузиазм, словно раб, которого я не вижу, следует за мной в полутьме. Но если я делаю шаг от стула, на который я слагаю почти воплощенные ощущения, к столу, на котором я хотел бы их записать, слова убегают, драмы умирают и от жизненной связи, соединившей размеренный лепет, остается лишь далекая ностальгия, последние отблески солнца на далеких горах, ветер, взметающий листья близ пустынного порога, никогда не раскрываемая родственная связь, чужая оргия, женщина, которая, как утверждает наша интуиция, обернулась бы и которая никогда не воплощается в реальности.
Проекты у меня были всякие. Сочиненная мною «Илиада» обладала такой логичной структурой, таким органическим сцеплением эподов, которых не смог добиться Гомер. Выверенное совершенство моих стихов, которое нужно дополнить словами, заставляет бледнеть точность Вергилия и размывает силу Мильтона. Все мои аллегорические сатиры превзошли Свифта в символической точности идеально связанных деталей. Сколькими Верленами я был!
И всякий раз, когда я вставал со стула, на котором, на самом деле, эти вещи мне совсем не пригрезились, я испытывал двойную трагедию, потому что знал, что они не существовали и что не все они были грезой, что кое-что из них осталось на абстрактном пороге, где я мыслил о них и был ими.
Я был гением больше в мечтах и меньше в жизни. В этом состоит моя трагедия. Я был бегуном, упавшим почти у финиша, до которого я добежал первым.
291.
Если бы в искусстве было ремесло усовершенствователя, у меня в жизни (моего искусства) была бы функция…
Брать произведение, созданное другим, и работать лишь над его совершенствованием… Так, возможно, была создана «Илиада»…
Главное — не совершать усилия изначального творчества!
Как я завидую тем, кто пишет романы, кто их начинает и создает и завершает! Я умею представлять их, главу за главой, иногда с фразами диалогов и фразами между диалогами, но я не смог бы воплотить на бумаге эти мечты о писании ‹…›
292.
Любое действие, будь то война или рассуждение, ложно; любое отречение тоже ложно. Если бы я только знал, как не действовать и не отрекаться от действия! Это стало бы венцом-мечтаний о моей славе, скипетром-молчания моего величия.
Я даже не страдаю. Мое презрение ко всему так велико, что я презираю сам себя, и, поскольку я презираю чужие страдания, я презираю и страдания собственные и так раздавливаю своим презрением мое собственное страдание.
Да, но так я страдаю еще больше… Потому что если придавать ценность собственному страданию, оно освещается золотом солнца гордости. Если страдать много, можно создать иллюзию, что ты — Избранник Боли. Так ‹…›
293.
Болезненная пауза
Как тот, кому простой и естественный ясный свет солнца режет глаза после того, как он отрывается от долгого ‹…› книги, мне, когда я иногда отрываю глаза от наблюдения за собой, больно смотреть на ясность и независимость-от-меня очевидно внешней жизни, на существование других, на положение и соотношение между собой движений в пространстве. Я сталкиваюсь с реальными чувствами других, антагонизм их душевного склада и моего сбивает меня с толку и путает мне шаги, я поскальзываюсь и чувствую себя ошалело над и среди звучания их странных слов, услышанных во мне, среди их уверенной и прочной поступи по настоящему полу, среди их действительно существующих жестов, среди их разных и сложных способов быть другими людьми, не будучи разновидностями моей личности.
Тогда я обнаруживаю себя в этих душах, в которые я иногда проваливаюсь, беззащитный и пустой, я словно умер и еще живу, я подобен страдающей бледной тени, которую первый же порыв ветра повалит на землю и первое же прикосновение обратит в пыль.
Тогда я спрашиваю себя, имеет ли какую-то ценность то усилие, что я предпринял, чтобы обособиться и возвыситься, имеет ли какую-то религиозную ценность то медленное хождение по мукам, в которое я себя превратил ради моей Славы Распятия? И, даже если бы я знал, что оно стоило того, меня в этот миг тяготит чувство, что оно того не стоило и стоить никогда не будет.
294.
Деньги, дети (сумасшедшие) ‹…›
Богатству нужно завидовать только платонически; богатство — это свобода.
295.
Деньги прекрасны, потому что они суть освобождение.
Хотеть умереть в Пекине и не иметь такой возможности — одна из тех вещей, которые тяготят меня, как мысль о грядущем катаклизме.
