В целом, вследствие имеющейся у меня привычки отслеживать, раздваиваясь, две различные умственные операции одновременно, по мере того как я избыточно и отчетливо приспосабливаюсь к их образу чувств, я анализирую в себе неизвестное состояние их душ — чисто объективный анализ того, чем они являются и о чем думают. Так, пребывая среди грез и не отказываясь от моих непрерывных фантазий, я не просто проживаю за них усовершенствованную сущность их порой угасших переживаний, но и понимаю и классифицирую взаимосвязанную логику различных сил их духа, которые порой покоились в простом состоянии их души.
И посреди всего этого от меня не ускользают их физиономия, их одежда, их жесты. Я одновременно проживаю их мечты, глубины инстинкта, тело и манеру поведения. В широком и цельном рассеянии я помещаю себя в них и создаю и являюсь в каждом моменте беседы множеством существ, сознательных и бессознательных, анализируемых и анализирующих, которые соединяются, словно в открытом веере.
306.
Я принадлежу к поколению, которое унаследовало неверие в христианскую веру и создало в себе самом неверие во все прочие веры. У наших отцов еще был импульс веры, который они переносили с христианства на другие формы иллюзий. Одни были пламенными приверженцами социального равенства, другие были влюблены только в красоту, третьи верили в науку и в ее пользу, были и иные, еще большие христиане, которые отправлялись на Востоки и на Запады в поисках других религиозных форм, при помощи которых они могли поддерживать сознание простого существования, пустое без этих форм.
Мы всё это утратили, мы родились сиротами всех этих утешений. Каждая цивилизация следует по своему сокровенному пути религии, который ее отражает: перейти в другие религии значит потерять его и, в конечном счете, потерять все пути.
Мы потеряли его и другие тоже.
Затем мы оказались предоставлены каждый самому себе, опустошенные ощущением жизни. Судно кажется предметом, целью которого является плавание; но его цель — не плавать, а добраться до порта. Мы обнаружили, что плывем, но не имеем представления о порте, в котором должны бросить якорь. Так мы воспроизвели в болезненной форме приключенческую формулу аргонавтов: плыть нужно, жить не нужно.
Лишенные иллюзий, мы жили лишь за счет мечты, которая представляет собой иллюзию того, у кого иллюзий быть не может. Живя самими собой, мы уменьшились, потому что целостный человек — это человек, который себя игнорирует. Без веры у нас нет надежды, а без надежды у нас нет и самой жизни. Не имея представления о будущем, мы не имеем и представления о сегодняшнем дне, потому что сегодняшний день для человека действия — это лишь пролог к будущему. Энергия борьбы в нас оказалась мертворожденной, потому что мы родились без энтузиазма борьбы.
Некоторые из нас застряли в глупом покорении обыденности, заурядные и низменные, в поисках хлеба насущного, который они стремятся получить без ответственного труда, без осознанного усилия, без благородства достижения.
Другие из нас, принадлежащие к лучшей расе, воздержались от политики, ничего не желая и ни к чему не стремясь и пытаясь вознести на голгофу забвения крест нашего простого существования. Непосильное усилие для того, у кого, как у несущего Крест, нет божественного происхождения в сознании.
Третьи, хлопочущие за пределами души, предались культу смятения и шума, считая, что они живут тогда, когда их слышно, веря, что любят, когда сталкиваются с внешними проявлениями любви. Жизнь причиняла нам боль, потому что мы знали, что мы живы; смерть не пугала нас, потому что мы утратили нормальное понимание смерти.
Но у других, у Расы Конца, духовного предела Мертвого часа, даже не хватило смелости для отвержения и для того, чтобы укрыться в самих себе. Они жили в отрицании, в недовольстве и в безутешности. Но мы прожили это внутри себя, без жестов, всегда замкнутые, по крайней мере, в образе жизни, в четырех стенах комнаты и четырех стенах неумения действовать.
307.
Эстетика уныния
Раз уж мы не можем извлекать красоту из жизни, попытаемся извлекать красоту хотя бы из невозможности извлекать красоту из жизни. Обратим наш провал в победу, в нечто возвышенное и положительное, с колоннами, в духовную величественность и признание.
Если жизнь дала нам лишь тюремную камеру, попытаемся украсить ее пусть даже тенями наших грез, разноцветными рисунками, отражающими наше забвение на застывшей наружности стен.
Как и всякий мечтатель, я всегда чувствовал, что мое дело — творить. Поскольку я никогда не умел предпринимать усилий или осуществлять намерения, творчество во мне всегда совпадало с мечтанием, желанием или устремлением, а совершение жестов — с мечтанием о жестах, которые я хотел бы иметь возможность совершить.
308.
Мое неумение жить я окрестил гением, свою трусость я прикрыл, назвав ее утонченностью. Я поставил сам себя, Бога, покрытого фальшивым золотом, на алтарь из картона, раскрашенного так, чтобы он казался мрамором.
Но я не обманул ни себя, ни осознание, что я себя обманываю.
309.
