Поэтому смерть облагораживает, облекает в неведомые праздничные одежды бедное нелепое тело. Просто в них — вольноотпущенник, хотя он и не хотел освобождения. Просто в них нет раба, хотя он и оплакивал свое утраченное рабство. Как Король, чья главная роскошь — это его титул короля и чья человеческая личность может вызывать смех, но при этом как король он стоит выше, так и мертвец может быть безобразен, но он стоит выше, потому что смерть освободила его.
Я устало закрываю створки моих окон, исключаю мир и на мгновение обретаю свободу. Завтра я снова стану рабом; но сейчас, не имея ни в ком потребности, опасаясь лишь того, что чей-нибудь голос или присутствие прервут меня, я обретаю мою маленькую свободу, мои возвышенные мгновения.
На стуле, на который я присаживаюсь, я забываю о гнетущей меня жизни. Мне причиняет боль лишь тот факт, что мне было больно.
284.
Не будем касаться жизни даже кончиками пальцев.
Не будем любить даже мысленно.
Пусть ни один поцелуй женщины, даже в мечтах, не будет нашим ощущением.
Искусники изнеженности, давайте отточим свои навыки разочарования в себе. Влекомые любопытством к жизни, давайте будем подглядывать со всех стен, предвосхищая утомление от знания о том, что мы не увидим ничего нового или красивого.
Ткачи отчаяния, давайте ткать только саваны — белые саваны для грез, которыми мы никогда не грезили, черные саваны для дней, когда мы умираем, серые саваны для жестов, о которых мы лишь мечтаем, императорские — пурпурные — саваны для наших бесполезных ощущений.
По дубовым рощам, и по долинам, и по берегам ‹…› болот охотники преследуют волка, и косулю ‹…›, и еще диких уток. Давайте возненавидим их не потому, что они охотятся, а потому, что они получают удовольствие (а мы нет).
Пусть выражением наших лиц будет бледная улыбка, как у того, кто готов расплакаться, туманный взгляд, как у того, кто не хочет видеть, презрение, рассеянное по всем чертам, как у того, кто презирает жизнь и живет лишь для того, чтобы что-нибудь презирать. И пусть наше презрение будет обращено к тем, кто трудится и сражается, а наша ненависть — к тем, кто надеется и верит.
285.
Я почти убежден в том, что я никогда не бодрствую. Я не знаю, не грежу ли, когда живу, не живу ли, когда грежу, или же грезы и жизнь во мне перемешаны, переплетены, отчего мое сознающее существо образуется посредством взаимопроникновения.
Иногда посреди активной жизни, в которой я, разумеется, ощущаю себя так же ясно, как и все остальные, в мое воображение приходит странное ощущение сомнения; я не знаю, существую ли я; чувствую, что я, возможно, сон другого, мне представляется почти во плоти, что я мог бы быть героем романа, двигаясь по длинным волнам некоего стиля, по придуманной истине повествования.
Я часто замечаю, что некоторые герои романов обретают в наших глазах значимость, которой никогда не могли бы достичь наши знакомые или друзья, те, кто говорит с нами и слышит нас в зримой и реальной жизни. И вследствие этого мне грезится вопрос о том, не является ли все в целостности мира чередой переплетенных друг с другом грез и романов, подобных ящичкам внутри других ящичков — одни внутри других, другие внутри третьих — и все это есть история со многими историями, как Тысяча и одна ночь, ложно текущая в вечной ночи.
Если я думаю, мне все кажется нелепым; если чувствую, все мне кажется странным; если я желаю, то желаю чего-то внутри меня. Всякий раз, когда во мне есть действие, я признаю, что это был не я. Если я мечтаю, кажется, что меня пишут. Если я чувствую, кажется, что меня рисуют. Если я желаю, кажется, что меня сажают в машину, словно отправляемый товар, и что я перемещаюсь при помощи движения, которое считаю своим, туда, куда я не захотел ехать лишь после того, как там оказался.
Как все запутано! Насколько лучше видеть, чем думать, насколько лучше читать, чем писать! То, что я вижу, возможно, обманывает меня, однако я не считаю это своим. То, что я читаю, возможно, тяготит меня, но не сбивает меня с толку, как нечто, написанное мной. Какую боль причиняет все, если мы думаем об этом, как те, кто думает осознанно, как духовные существа, в которых осуществилось это второе раздвоение сознания, посредством которого мы знаем, что знаем! Даже если день прекрасен, я не могу перестать так думать… Думать или чувствовать или что-то третье среди отложенных в сторону сценариев? Тоска от сумерек и смятения, сложенные веера, усталость оттого, что пришлось жить…
286.
Мы проходили, еще молодыми, под высокими деревьями и под неясным шепотом леса. Лунный свет превращал в озера внезапно возникавшие из случайности дороги поляны, а берега, опутанные ветвями, были большей ночью, чем сама ночь. Неясный ветер больших лесов шумно дышал среди деревьев. Мы говорили о невозможном; и наши голоса были частью ночи, лунного света и леса. Мы слышали их так, будто они принадлежали другим.
