Ради созидания я уничтожил себя; я настолько обособился наружно внутри себя, что внутри себя я существую только внешне. Я живая сцена, по которой проходят разные актеры, играющие разные пьесы.
300.
Треугольная мечта
В моем сне на палубе я содрогнулся — дело в том, что по моей душе Далекого Принца прошла судорога предчувствия.
Шумная, угрожающая тишина наводняла, словно мертвенный ветер, зримую атмосферу маленького зала.
Все это — от чрезмерного беспокойного блеска в лунном свете над океаном, который не убаюкивает, а сотрясает; стало очевидно — а я их еще не слышал, — что возле дворца Принца растут кипарисы.
Меч первой молнии смутно сверкнул вдали… Лунный свет над открытым морем — цвета молнии, и все это значит, что мой дворец принца, в котором я никогда не был, уже превратился в руины и стал далеким прошлым…
В зловещем шуме, в котором корабль приближается по водам, зал мертвенно темнеет; и он не умер, нигде не пленен, не знаю, что стало с ним — с принцем, — чем леденящим и неизвестным стала теперь для него судьба?..
301.
Единственный способ испытывать новые ощущения — построить себе новую душу. Напрасными будут твои усилия, если ты захочешь чувствовать что-то другое, не чувствуя себя иначе, и чувствовать себя иначе, не меняя души. Потому что вещи таковы, какими мы их чувствуем — как давно ты это знаешь, не зная этого? — и единственный способ получать что-то новое, испытывать что-то новое — это новизна в их переживании.
Измени душу. Как? Выясни это сам.
С нашего рождения и до смерти мы медленно меняем душу, как и тело. Найди способ ускорить эту перемену, ведь при определенных болезнях или при определенном выздоровлении наше тело меняется быстро.
Никогда не опускаться до того, чтобы читать лекции, чтобы люди не думали, что у нас есть свое мнение или что мы опускаемся до уровня публики, чтобы поговорить с ней. Если она хочет, пусть она нас читает.
К тому же, лектор похож на актера — существо, которое хороший художник презирает, эдакий мальчик на побегушках на службе у Искусства.
302.
Я обнаружил, что всегда думаю и всегда внимаю, то и другое одновременно. До определенной степени, я полагаю, это происходит со всеми. Некоторые впечатления так туманны, что лишь потом, вспоминая о них, мы осознаем, что они у нас были; из этих впечатлений, на мой взгляд, образуется часть — возможно, внутренняя часть — двойственного внимания всех людей. Со мной случается так, что две реальности, которым я уделяю внимание, обладают одинаковой значимостью. В этом заключается моя оригинальность. В этом, возможно, заключается моя трагедия и ее комедия.
Я пишу внимательно, согнувшись над бухгалтерской книгой, в которой я посредством записей составляю бесполезную историю темной фирмы; и, в то же время, моя мысль с таким же вниманием следит за курсом несуществующего судна среди пейзажей Востока, которого нет. И то, и другое в равной степени отчетливо, в равной степени зримо перед моим взором: лист, на котором я осторожно пишу на разлинованных строках стихи торговой эпопеи «Вашкеш и Ко», и палуба, на которой, стоя немного в стороне от просмоленной линии стыков между досками, я осторожно смотрю на выстроенные в ряд шезлонги и выпирающие ноги тех, кто отдыхает, путешествуя.
(Если меня собьет детский велосипед, этот детский велосипед станет частью моей истории.)
В картину вмешивается выступ зала для курения; поэтому видны только ноги.
Я подношу перо к чернильнице, и из двери зала для курения — почти рядом с тем местом, где я, по моим ощущениям, нахожусь — выходит неизвестная фигура. Этот человек поворачивается ко мне спиной и двигается по направлению к другим. У него медленная походка, а ляжки мало что выражают. Он англичанин. Я начинаю другую запись. Пытаюсь понять, почему она была неправильной. Она в дебете, а не в кредите счета г-на Маркеша (я вижу его, толстого, обходительного острослова, и судно мгновенно исчезает).
303.
Мир принадлежит тому, кто не чувствует. Ключевое условие для того, чтобы быть практичным человеком, состоит в отсутствии чувствительности. Основное качество в практике жизни — это то качество, которое ведет к действию, то есть воля. Но есть две вещи, мешающие действию — чувствительность и аналитическое мышление, которое, в конце концов, есть не что иное, как мышление, соединенное с чувствительностью. По природе своей любое действие — это проекция личности на внешний мир, а поскольку внешний мир, по большей части, состоит из людей, из этого следует, что проекция личности, по сути, состоит в том, что мы перегораживаем путь и мешаем другим, раним и раздавливаем их в зависимости от того, как ведем себя.
