Удовольствие от восхваления самих себя…
Дождливый пейзаж
Для меня мысль обо всех идеалах пахнет холодом, печалью: она пахнет тем, что все пути невозможны.
Современные женщины так пекутся о своей осанке и внешнем виде, что производят болезненное впечатление эфемерных и незаменимых…
Их ‹…› и украшения так их раскрашивают и расцвечивают, что они становятся скорее декоративными предметами, чем полнокровными живыми существами. Драпировка, панно, картины — в реальности зрения они не представляют собой ничего особенного…
Сегодня простое накидывание шали на плечи представляет собой жест, выполняемый с бóльшим осознанием зрелищности, чем в прежние времена. Раньше шаль была частью одеяния; сегодня это деталь, вытекающая из предвкушения чистого эстетического наслаждения.
Так, в наши дни, столь насыщенные, потому что они все превращают в искусство, все отрывает лепестки у сознательного и вливается ‹…› в переменчивость статичности.
Все эти женские фигуры сбежали с ненаписанных картин… Порой в них есть избыточные детали… Некоторые профили обладают чрезмерной отчетливостью. Они играют, притворяясь нереальными из-за избыточности, с которой они, как чистые линии, отделяются от окружающего фона.
310.
Моя душа — это таинственный оркестр; я не знаю, какие инструменты — струны и арфы, литавры и барабаны — играют и скрежещут внутри меня. Я знаю себя только как симфонию.
Всякое усилие — преступление, потому что всякий жест — это мертвая мечта.
Твои руки — это плененные горлицы. Твои губы — это немые горлицы (которые приходят ворковать у меня на глазах).
Все твои жесты — птицы. Ты ласточка, когда склоняешься ко мне, кондор, когда смотришь на меня, орел в твоих восторгах равнодушной спесивицы. Ты вся — хлопанье крыльев, как ‹…›, лагуна, в которой я тебя вижу.
Ты вся окрыленная, вся ‹…›
Дождь льет, и льет, и льет…
Льет, постоянно стеная ‹…›
Мое тело заставляет дрожать душу от холода… Не от холода, присутствующего в пространстве, а от холода, ощущаемого, когда смотришь на дождь…
Всякое удовольствие — порок, потому что все в жизни стремятся к удовольствию, а единственный ужасный порок — делать то, что делают все остальные.
311.
Иногда, когда я того не ожидаю или не должен ожидать, удушье от заурядности хватает меня за горло, и я испытываю физическую тошноту от голоса и от жестов так называемого мне подобного. Непосредственную физическую тошноту, ощущаемую непосредственно в желудке и в голове, глупое чудо бодрствующей чувствительности… Каждый человек, говорящий со мной, каждое лицо, чьи глаза смотрят на меня, задевает меня, словно оскорбление или гнусность. Я переполняюсь ужасом от всего. Я шалею оттого, что чувствую, что их чувствую.
И в такие мгновения желудочного опустошения почти всегда случается так, что передо мной возникает мужчина, женщина или даже ребенок, который словно по-настоящему представляет гнетущую меня заурядность. Представляет не вследствие моих переживаний, субъективных и осмысленных, а вследствие объективной истины, которая снаружи соответствует тому, что я чувствую внутри; эта истина возникает по волшебству подобия и приносит мне пример для того правила, о котором я думаю.
312.
Бывают дни, когда всякий человек, которого я встречаю, более того, люди, с которыми я вынужденно сосуществую каждый день, обретают черты символов и, будь то обособленно или взаимосвязанно, образуют поэтические или таинственные строки, которые описывают тенями мою жизнь. Контора превращается для меня в страницу со словами людей; улица — это книга; слова, замененные на привычных мне людей или на людей незнакомых, которых я встречаю, складываются в предложения, для которых мне не хватает словаря, но которые мне удается отчасти понять. Они говорят, выражают, хотя они говорят не о себе и не себя выражают; так вот, они — слова, и они не показывают, а просвечивают. Но моим сумрачным зрением я смутно различаю, что через эти внезапные стекла, оказавшиеся на поверхности вещей, видно внутреннее пространство, скрываемое и раскрываемое ими. Я понимаю не зная, как слепец, с которым говорят о цветах.
Порой, проходя по улице, я слышу обрывки доверительных разговоров, и почти все они ведутся о другой женщине, другом мужчине, о чьем-то молодом человеке или о его любовнице ‹…›
Когда я просто слушаю эти тени человеческих бесед, которыми, в конце концов, только и занимается большинство сознательных жизней, меня наводняет тоска от отвращения, тоска того, кого сослали к паукам, и внезапное осознание моей стесненности в обществе настоящих людей; я словно осужден на то, чтобы быть соседом, равным по имуществу и месту проживания другим обитателям района и смотрящим с отвращением через заднюю решетку магазинного склада на чужую грязь, что накапливается под дождем у подъезда, которым и является моя жизнь.
313.
