Меня раздражает счастье всех этих людей, которые не знают о своем несчастье. Их человеческая жизнь полна всего того, что было бы чередой тревог для подлинной чувствительности. Но, поскольку их настоящая жизнь — растительная, то, что они переживают, проходит мимо них, не затрагивая душу, и они проживают жизнь, которую можно сравнить только с жизнью страдающего от зубной боли человека, получившего состояние — настоящее состояние, заключающееся в том, чтобы жить не замечая, самый большой дар, который даруют боги, потому что это дар подобия им, превосходящий, как и они (хотя и иначе), радость и боль.
Поэтому, несмотря ни на что, я всех вас люблю. Мои любимые растения!
314.
Я бы хотел составить кодекс бездействия для высших людей в современных обществах.
Общество управлялось бы произвольно и самостоятельно, если бы в нем не было людей, обладающих чувствительностью и умом. Поверьте, это единственное, что обществу вредит. У первобытных обществ было более или менее такое счастливое существование.
Жаль, что изгнание высших людей в обществе приведет к их смерти, потому что работать они не умеют. И, возможно, они умерли бы от тоски, оттого, что между ними не было бы пространства глупости. Но я говорю с позиции человеческого счастья.
Каждый высший человек, который обнаруживался бы в обществе, изгонялся бы на Остров высших людей. Высших людей кормило бы, как животных в клетке, нормальное общество.
Поверьте, если бы не было умных людей, указывающих на многочисленные человеческие недостатки, человечество эти недостатки и не замечало бы. А чувствительные создания заставляют других страдать вследствие симпатии.
Пока же, поскольку мы живем в обществе, единственная обязанность высших людей состоит в том, чтобы свести к минимуму свое участие в жизни племени. Не читать газет или читать их только для того, чтобы знать то немногое важное и любопытное, что происходит. Никто и представить себе не может, какое удовольствие я извлекаю из краткой сводки провинциальных новостей. Сами названия открывают передо мною двери к неопределенности.
Высшее честное состояние для высшего человека состоит в том, чтобы не знать, кто является главой его государства или живет ли он при монархии или при республике.
Все, что ему следует делать, это располагать душу таким образом, чтобы происходящие события и вещи ему не докучали. В противном случае ему придется интересоваться другими, чтобы заботиться о самом себе.
315.
Потеря времени подразумевает эстетику. Для тонко чувствующих есть сборник бездействия, который включает в себя рецепты для всех разновидностей здравого ума. Стратегия борьбы с понятием общественных приличий, с порывами инстинктов, с требованиями чувства, требует исследований, которые не под силу какому-нибудь обычному эстету. За тщательной этиологией сомнений должен следовать иронический диагноз раболепия перед нормальностью. Кроме того, нужно развивать расторопность на случай вторжения жизни; осторожность ‹…› должна защитить нас от чувствительности к чужим мнениям, а вялое безразличие должно укрыть нашу душу от глухих ударов сосуществования с другими.
316.
Эстетический квиетизм жизни, посредством которого мы добиваемся того, чтобы оскорбления и унижения, наносимые нам жизнью и живущими, достигали лишь презренной периферии чувствительности, дальних подступов сознающей души.
У всех нас есть то, за что нас можно презирать. Каждый из нас несет в себе содеянное преступление или преступление, которое его просит совершить душа.
317.
Одна из моих постоянных забот заключается в том, чтобы понять, как существуют другие люди, как могут быть души, отличные от моей, сознания, чуждые моему сознанию, которое, будучи сознанием, кажется мне единственным. Я хорошо понимаю, что человек, который стоит передо мной и говорит со мной теми же словами, что и я, и делает такие же жесты, какие делаю или мог бы делать я, в некоторой степени на меня похож. Однако то же самое происходит с журнальными иллюстрациями, о которых я грежу, с героями, которых я вижу в романах, с драматическими личностями, которые сменяются на сцене посредством изображающих их актеров.
Никто, я полагаю, на самом деле не признает реальность существования другого человека. Можно допустить, что этот человек жив, что он чувствует и думает, как ты; но всегда будет оставаться безличный элемент различия, материализованный недостаток. Есть фигуры ушедших времен, образы-духи в книгах, которые являются для нас более реальными, чем те воплощенные безразличия, что говорят с нами с балкона или случайно бросают на нас взгляды в трамваях или задевают нас, проходя по мертвой случайности улиц. Другие для нас — лишь пейзаж, почти всегда — невидимый пейзаж знакомой улицы.
