Я больше воспринимаю как свои, как родственные и близкие некоторые фигуры, описанные в книгах, некоторые образы, увиденные на гравюрах, чем многих людей, которых называют реальными и которые состоят из той метафизической бесполезности, что называют кровью и плотью. И словосочетание «кровь и плоть» действительно хорошо их описывает: они похожи на нечто разделанное и выложенное на мраморный прилавок мясной лавки, на мертвецов, сочащихся кровью, словно жизнь, ноги и ребра Судьбы.
Я не стыжусь этих ощущений, потому что видел, что все так чувствуют. То презрение, что, как кажется, есть между людьми, то равнодушие, что позволяет людям убивать друг друга, не чувствуя, что они убивают, как убийцам, или не думая, что они убивают, как солдатам, является следствием того, что никто не уделяет должного внимания факту, кажущемуся заумным и заключающемуся в том, что другие люди — это тоже души.
В некоторые дни, в некоторые часы, которые приносит мне неведомый ветер и которые открываются мне оттого, что открывается неведомая дверь, я вдруг чувствую, что лавочник на углу — духовное существо, что подмастерье плотника, который в это мгновение высовывается из двери над мешком с картошкой, — на самом деле душа, способная страдать.
Когда вчера мне сказали, что продавец из табачной лавки наложил на себя руки, у меня возникло ощущение лжи. Бедняга, он тоже существовал! Мы все об этом забыли, мы все, знавшие его так же, как все те, кто его не знал. Завтра мы забудем о нем еще больше. Но ведь у него была душа, была, чтобы наложить на себя руки. Страсти? Тревоги? Без сомнения… Но у меня, как и у всего человечества, осталась лишь память о глупой улыбке над шерстяной кофтой, грязной и кривой в плечах. Это все, что у меня осталось от человека, который был так чувствителен, что убил себя от чувств, потому что, в конечном счете, из-за чего-либо другого человеку не стоит себя убивать… Однажды, покупая у него сигареты, я подумал, что он рано полысеет. В конце концов, ему не хватило времени, чтобы полысеть. Это одно из моих воспоминаний о нем. Какое еще воспоминание у меня должно было остаться, если это, в конечном счете, принадлежит не ему, а моей мысли о нем?
Передо мной внезапно возникает образ трупа, гроба, в который его положили, могилы, совершенно чужой, в которую его должны были отнести. И я вдруг вижу, что кассир из табачной лавки с его кривой кофтой был в определенном смысле всем человечеством.
Это длилось всего мгновение. Сегодня, сейчас, он умер, это очевидно, как то, что я — человек. Больше ничего.
Да, другие не существуют… Именно для меня замирает этот закат, грузный и окрыленный, с его блеклыми и жесткими цветами. Для меня под закатом трепещет большая река, течения которой я не вижу. Для меня была сделана эта площадь над рекой, поднимающейся из-за прилива. Сегодня в общей могиле был похоронен кассир из табачной лавки? Сегодняшний закат не для него. Но, если подумать, он теперь и не для меня, хотя и против моей воли…
318.
Корабли, что проплывают в ночи и не приветствуют и не знают друг друга.
319.
Сегодня я признаю, что потерпел неудачу; меня только изумляет иногда, как я этого не предвидел. Что было во мне такого, что предвещало триумф? У меня не было слепой силы победителей или уверенного мировоззрения безумцев… Я был ясен и грустен, словно холодный день.
Отчетливые вещи ободряют, и вещи под солнцем ободряют. Созерцание в безмятежный день, как проходит жизнь, вознаграждает меня за многое. Я постоянно забываю, забываю больше, чем мог помнить. Мое просвечивающее и воздушное сердце проникается достаточностью вещей, и мне достаточно смотреть на них с нежностью. Я всегда был лишь бестелесным зрением, лишенным всякой души, за исключением смутного воздуха, который прошел и который я видел.
Во мне есть нечто от цыганского духа, благодаря чему я позволяю жизни течь, как чему-то ускользающему из рук ровно тогда, когда движение, направленное на то, чтобы ее получить, спит в самой мысли о том, чтобы это сделать. Но я не получил внешнего вознаграждения цыганского духа — простой небрежности непосредственных и покинутых переживаний. Я всегда был лишь обособленным цыганом, что само по себе абсурд; или цыганом мистическим, что само по себе невозможно.
Некоторые прожитые мною часы-промежутки, часы, проведенные перед лицом Природы, высеченные в нежности уединения, навсегда останутся со мной, словно медали. В такие мгновения я забывал все мои жизненные устремления, все цели, которых желал достичь. Я наслаждался тем, что был ничем, со всей полнотой духовного благополучия, падая в голубое лоно моих чаяний. Я, наверное, никогда не наслаждался таким незабываемым часом, в который я был бы свободен от духовного фона провала и уныния. Во все мои свободные часы дремала некая боль, невнятно цветшая за стенами моего сознания, в других садах; но аромат и сам цвет этих грустных цветов интуитивно проникали сквозь стены, и та сторона их, где цвели розы, всегда оставалась в смятенной тайне моего существа этой стороной, затушевавшейся в дремоте моей жизни.
