Река моей жизни впала во внутреннее море. Вокруг моего воображаемого двора для всех деревьев уже наступила осень. Этот круговой пейзаж — терновый венец моей души. Самыми счастливыми мгновениями моей жизни были мечты, мечты грустные, и я видел себя в их озерах слепым Нарциссом, который наслаждался прохладой у воды, чувствуя себя склоненным над ней благодаря предшествующему ночному видению, отделенному от абстрактных переживаний и прожитому в закоулках воображения с материнской заботой о самом себе.
Твои ожерелья из поддельного жемчуга любили вместе со мной мои лучшие часы. Гвоздики были любимыми цветами, возможно потому, что они не обозначали изящества. Твои губы сдержанно праздновали иронию своей собственной улыбки. Хорошо ли ты понимала свою судьбу? Тайна, записанная в грусти твоих очей, так затемняла твои отстраненные губы потому, что ты ее знала, но не понимала. Наша Родина была слишком далека от роз. В водопадах наших садов вода была пронизана тишиной. В маленьких шероховатых ложбинках камней, по которым текла вода, хранились секреты, которые у нас были в детстве, мечты неизменного размера наших оловянных солдатиков, которых можно было поставить на камни водопада для статического воплощения значительных военных действий так, чтобы при этом у наших снов ничего не было в недостатке и ничто не сдерживало наше воображение.
Я знаю, что потерпел провал. Я наслаждаюсь неопределенным наслаждением провала, как тот, кто, изнемогая, ценит пленившую его лихорадку.
У меня был определенный талант дружбы, но друзей у меня никогда не было, то ли потому, что у меня их не хватало, то ли потому, что дружба в таком виде, как я ее понимал, была заблуждением моих грез. Я всегда жил обособленно и тем более обособленно, чем больше внимания обращал на себя.
320.
После того как последняя летняя жара лишилась своей суровости под подернутым дымкой солнцем, началась еще не наступившая осень, с легкой грустью, пространно неопределенной, как будто солнце не желало улыбаться. Лазурь была то более светлой, то более зеленой от самого отсутствия сущности насыщенного цвета; она была разновидностью забвения облаков, по-разному пурпурных и расплывчатых; это было уже не оцепенение, а тоска во всем неподвижном одиночестве, по которому проплывают облака.
Наступление настоящей осени затем возвещалось холодом внутри еще нехолодного воздуха, блеклостью цветов, которые еще не поблекли, чем-то сумеречным и отдаленным в том, что было оттенком пейзажей и рассеянным обликом вещей. Ничто еще не умирало, но все, словно в улыбке, которой тоже недоставало, превращалось в ностальгию по жизни.
Наконец наступала настоящая осень: воздух становился холодным от ветра; слышался шорох сухих листьев, даже если они еще не высохли; вся земля обретала цвет и неосязаемую форму неопределенного болота. То, что было последней улыбкой, раскрывалось в усталости век, в безразличии жестов. И так все то, что чувствует или что мы предполагаем, что чувствует, бережно прижимало к груди свое собственное расставание. Звук вихря во дворе плыл по нашему осознанию чего-то другого. Было бы приятно начать выздоравливать, чтобы почувствовать жизнь по-настоящему.
Но первые зимние дожди, пришедшие еще в самый разгар осени, безо всякой жалости смывали эти полутона. Сильные ветра, скрежетавшие в том, что замерло, сметавшие то, что было неподвижно, волочившие то, что двигалось, возносили среди неровного клокотания дождя отсутствующие слова безымянного протеста, грустные и почти злобные звуки бездушного отчаяния.
И, наконец, осень завершилась среди холода и серости. Теперь наступала зимняя осень, пыль, полностью ставшая грязью, но, в то же время, принесшая нечто хорошее, что приносит с собой зимний холод — окончание сурового лета, грядущую весну, осень, которая наконец перетекает в зиму. И в высоком небе, где влажные оттенки уже не помнили ни тепла, ни грусти, все благоприятствовало ночи и неопределенным размышлениям.
Таким было все для меня до того, как я об этом подумал. Сегодня я пишу это потому, что помню. Осень, которая у меня есть, это осень, которую я потерял.
321.
Возможность — как деньги, которые, впрочем, представляют собой не более чем возможность. Для того, кто действует, возможность — это эпизод воли, а воля меня не интересует. Для того, кто, подобно мне, не действует, возможность — это песнь отсутствия сирен. Ее следует презирать со сладострастием, положив куда-нибудь подальше, чтобы ею не пользоваться.
Представился случай… В этом поле расположится статуя отвержения.
О широкие поля под солнцем, зритель, для которого вы живы, наблюдает за вами из тени.
О алкоголь высоких слов и пространных фраз, которые, словно волны, вздымают дыхание своего ритма и исчезают со смехом в иронии пенных змей с грустным величием полумрака.
322.
Всякий жест, каким бы простым он ни был, являет собой нарушение некоей духовной тайны. Всякий жест — это революционное действие; быть может, изгнание из истины ‹…› наших намерений.
