Действие — это недуг мышления, рак воображения. Действовать значит изгонять себя. Всякое действие неполно и несовершенно. В поэме, о которой я мечтаю, изъяны появляются лишь тогда, когда я пытаюсь ее написать. В мифе об Иисусе это написано; Бог, став человеком, не может закончить иначе, как мученичеством. У высшего мечтателя сыном является высшее мученичество.
Прерывистые тени листвы, трепетное пение птиц, раскинутые руки рек, чье свежее сверкание подрагивает под солнцем, зелень, маки и простота ощущений — чувствуя это, я чувствую ностальгию по этому, как если бы, чувствуя, я этого не чувствовал.
Часы, словно машина наступающим вечером, возвращаются, скрипя, по теням моих мыслей. Если я вздымаю глаза над моим мышлением, эти часы блистают зрелищем мира.
Чтобы осуществить мечту, о ней нужно забыть, отвлечь от нее внимание. Поэтому осуществлять значит не осуществлять. Жизнь полна парадоксов, как роза — шипов.
Я хотел бы достичь апофеоза новой непоследовательности, которая стала бы отрицательной конституцией новой анархии душ. Мне всегда казалось, что для человечества было бы полезно составить сборник моих мечтаний. Именно поэтому я воздержался от того, чтобы попытаться это сделать. Мысль о том, чтобы сделать нечто, способное принести пользу, меня задела и обеспокоила.
В окрестностях жизни у меня есть сады. Я провожу мгновения отсутствия в городе моего Действия среди деревьев и цветов моих фантазий. До моего зеленого и тихого пристанища не долетают даже отголоски жизни моих жестов. Я просыпаю свою память, как бесконечные процессии. Из кубков моих размышлений я пью лишь улыбку золотистого вина; я пью ее только глазами, закрыв их, и Жизнь проходит, словно парус вдали.
Солнечные дни для меня похожи на то, чего у меня нет. Голубое небо и белые облака, деревья, флейта, которой там нет, — не завершенные из-за шелестящих ветвей эклоги… Все это — немая арфа, которой я касаюсь легкостью моих пальцев.
Растительная академия молчаний… твое имя, звучащее, как маки… пруды… мое возвращение… сумасшедший священник, обезумевший во время мессы. Эти воспоминания — из моих мечтаний… Я не закрываю глаза, но ничего не вижу… Того, что я вижу, здесь нет… Вóды…
В смятении запутанностей зелень деревьев становится частью моей крови. Моя жизнь бьется в далеком сердце… Я не был предназначен для реальности, а жизнь захотела меня навестить.
Пытка судьбы! Кто знает, умру ли я завтра! Кто знает, не случится ли со мной сегодня что-нибудь ужасное для моей души… Иногда, когда я думаю об этих вещах, меня пугает высшая тирания, которая заставляет нас смотреть незамутненным взором, не зная о том, навстречу какому событию шагает моя неуверенность.
323.
…Дождь все еще грустно лил, но уже тише, словно охваченный вселенской усталостью; не было молний, и лишь иногда далеким звуком доносилось суровое ворчание короткого грома, и порой он, тоже устав, словно прерывался. Как будто внезапно дождь ослабел еще больше. Один из служащих открыл окна, выходящие на улицу Золотильщиков. Свежий воздух с потухшими остатками жара проник в большую залу. Громко прозвучал голос шефа Вашкеша, говорившего по телефону в кабинете: «Так ты что, все еще разговариваешь?» И послышался сухой звук разговора и — в сторону — непристойное (разумеется) замечание в адрес далекой телефонистки.
324.
Уметь не придерживаться иллюзий совершенно необходимо для того, чтобы грезить. Так ты достигнешь высшей точки мечтательного воздержания, в которой восприятие смешивается, чувства переливаются через край, мысли взаимопроникают. Равно как и цвета и звуки похожи друг на друга, ненависть похожа на любовь, конкретные вещи — на абстрактные, а абстрактные — на конкретные. Обрываются связи, которые, связывая все, в то же время все разделяли, обособляя каждый элемент. Все сливается и смешивается.
325.
Вымыслы интерлюдии, расцвечивающие маразм и беспечность нашего сокровенного безверия.
326.
Впрочем, я не мечтаю и не живу; я воображаю реальную жизнь. Все корабли становятся кораблями, как только мы получаем власть мечтать о них. Мечтатель гибнет, если не живет, когда мечтает; действующий страдает, если не мечтает, когда живет. Я смешал в одном цвете счастья красоту мечты и реальность жизни. Как бы мы ни владели сном, им невозможно владеть так же полноценно, как платком, что лежит в кармане, или, если хотите, как нашей собственной плотью.
Как бы ни была исполнена жизнь безмерного ‹…› и торжествующего действия, никогда не исчезают ‹…› соприкосновения с другими, сталкивание с препятствиями, пусть и мелкими, ощущение течения времени.
Убивать мечту значит убивать нас самих. И калечить нашу душу. Мечта — это то, что в нас есть по-настоящему нашего, непроницаемо и неодолимо нашего.
Вселенная, Жизнь — будь то реальность или иллюзия — принадлежит всем, все могут видеть то, что вижу я, и владеть тем, чем владею я — или, по крайней мере, можно помыслить себя видящим это и владеющим этим…
