Но то, о чем я мечтаю, не может видеть никто, кроме меня, и никто, кроме меня, не может этим владеть. И если мое видение внешнего мира отличается от видения других, это обусловлено тем, что из своих мечтаний я вкладываю в его видение то, что без моего желания просачивается из моих мечтаний в мои глаза и уши.
327.
В великой ясности дня покой звуков — тоже на вес золота. То, что происходит, исполнено нежности. Если бы мне сказали, что идет война, я бы сказал, что войны нет. В такой день ничто не может довлеть над тем фактом, что нет ничего, кроме нежности.
328.
Сомкни руки, вложи их в мои и послушай меня, любовь моя.
Мягким, обволакивающим голосом, как у исповедника, который раздает советы, я хочу рассказать тебе, какое тревожное желание достижения остается за пределами того, чего мы добиваемся.
Я хочу прочесть с тобой, соединив мой голос с твоим вниманием, литанию отчаяния.
Нет произведения художника, которое не могло бы быть совершеннее. В великой поэме, прочитанной стих за стихом, есть мало стихов, которые не могли бы быть лучше, мало эпизодов, которые не могли бы быть насыщеннее, и никогда ее совокупность не бывает настолько совершенной, чтобы она не могла стать намного более совершенной.
Несчастен тот поэт, который это замечает! Который однажды об этом подумает! Никогда больше его труд не будет радостным, никогда больше сон не принесет ему покоя. Он становится юношей без юношества и стареет в недовольстве.
Да и для чего выражать себя? То немногое, что говорится, лучше бы оставалось невысказанным.
Если бы я мог действительно проникнуться тем, насколько прекрасно отречение, насколько болезненно счастливым я стал бы навсегда!
Потому что ты не любишь то, что я говорю, теми ушами, которыми я слышу, что говорю это. Если я сам слышу, как говорю вслух, уши, которыми я слышу, как говорю вслух, не слушают меня так же, как внутренний слух, которым я слышу, как обдумываю слова. Если я себя обманываю, слыша себя, и если я должен много раз спрашивать самого себя, что я хотел сказать, то насколько меня будут не понимать другие!
Из каких сложных непониманий сделано понимание нас другими.
Наслаждение оттого, что тебя понимают, не может испытать тот, кто хочет быть непонятым, потому что это случается только со сложными и непонятыми; а другие, простые, те, кого могут понять другие — они никогда не испытывают желания быть понятыми.
329.
Ты уже думала, о Другая, о том, насколько мы невидимы друг для друга? Ты уже размышляла над тем, насколько мы друг друга не знаем? Мы видим друг друга и не видим. Мы слышим друг друга, и каждый слушает лишь голос, раздающийся внутри него.
Слова других — ошибки нашего слуха, крушения нашего понимания. Как мы доверяем тому смыслу, которым наделяем слова других. Сладострастие, которое другие вкладывают в слова, для нас отдает смертью. Мы прочитываем сладострастие и жизнь в том, что другие роняют с губ, не намереваясь придавать этому глубокий смысл.
Голос ручейков, который ты истолковываешь, чистая объяснительница, голос деревьев, бормотание которых мы наделяем смыслом, — о моя неведомая любовь, насколько же все это — мы и фантазии, сотворенные из пепла, что сыплется у решеток нашей камеры!
330.
Поскольку, вероятно, не все ложно, пусть ничто, любовь моя, не вылечит нас от почти судорожного удовольствия лжи.
Последняя изощренность! Наивысшая извращенность! Нелепая ложь обладает всем очарованием извращенности с последним и еще большим очарованием невинности. Извращенность невинного устремления — кто превзойдет, о ‹…›, наивысшую изощренность этого? Извращенность, которая не стремится принести нам наслаждение и не обладает такой яростью, чтобы причинить нам боль; извращенность, которая падает на землю между удовольствием и болью, бесполезная и нелепая, как плохо сделанная игрушка, с которой хочет поиграть взрослый!
Тебе незнакомо, о Восхитительная, удовольствие от покупки ненужных вещей? Знаком ли тебе вкус путей, по которым мы если бы и отправились, то только по ошибке? Какое человеческое действие окрашено в такой же красивый цвет, что и подложные действия ‹…› которые лгут своей собственной природе и изобличают то, что является их намерением?
Возвышенность пустого растрачивания жизни, которая могла быть полезной, невоплощения произведения, которое точно было бы прекрасным, оставления на полпути дороги, ведущей к победе!
О любовь моя, слава произведений, которые утратились и никогда не будут найдены, трактатов, от которых сегодня остались одни названия, библиотек, что сгорели, статуй, что были разбиты.
Как были освящены Абсурдом художники, сжегшие прекрасное произведение, те, кто мог создать прекрасное творение и намеренно сделал его несовершенным, те высшие поэты Тишины, которые, признавая, что могут написать совершенное произведение, предпочитали увенчивать его венцом вечной незавершенности. (Если оно было несовершенно, то его можно было и закончить.)
