Насколько прекраснее была бы Джоконда, если бы мы не могли ее видеть! А если бы кто-нибудь ее похитил и сжег, каким великим художником он был бы, более великим, чем тот, кто ее написал!
Почему искусство прекрасно? Потому что оно бесполезно. Почему жизнь некрасива? Потому она вся состоит из целей, намерений и устремлений. Все ее пути предназначены для того, чтобы перейти из одной точки в другую. Вот если бы у нас был готовый путь из места, откуда никто не отправляется, в место, куда никто не едет! Кто положил бы свою жизнь на то, чтобы построить дорогу, начинающуюся посреди одного поля и ведущую в середину другого; если бы ее продлили, она была полезной, но она возвышенно осталась дорогой лишь наполовину.
Красота руин? В том, что они уже ни на что не годятся.
Сладость прошлого? В воспоминании о нем, потому что вспоминать о нем значит превращать его в настоящее, а оно им не является и не может являться — абсурд, любовь моя, абсурд.
И я, говорящий это — почему я пишу эту книгу? Потому что я признаю ее несовершенство. Если бы я ее умолчал, она была бы совершенством; будучи написанной, она теряет совершенство; поэтому я ее и пишу.
И, прежде всего, потому что я защищаю бесполезность, абсурд ‹…› — я пишу эту книгу, чтобы солгать самому себе, чтобы предать свою собственную теорию.
И высшая слава всего этого, любовь моя, заключается в том, чтобы думать, что это, возможно, не истина и что я это истиной не считаю.
А когда ложь начнет приносить нам удовольствие, давайте скажем правду, чтобы солгать ей. А когда она начнет вызывать в нас тревогу, остановимся, чтобы страдание не означало для нас удовольствия даже в извращенной форме…
331.
У меня болит голова и вселенная. Физические боли, более отчетливые, по сравнению с нравственными, разворачивают посредством душевного рефлекса трагедии, которые в них не содержатся. Они выражают нетерпение всего, которое, будучи нетерпением всего, не исключает ни одну из звезд.
Я не разделяю, никогда не разделял и, наверное, никогда не смог бы разделить то ущербное представление, согласно которому мы как души являемся следствиями материальной вещи, называемой мозгом и существующей с рождения в другой материальной вещи, называемой черепом. Я не могу быть материалистом — по-моему, так это называется, — потому что я не могу установить отчетливую связь — зримую связь, я бы сказал — между видимой массой серой материи или любого другого цвета и тем «я», что за моим взглядом видит небеса, и осмысляет их, и представляет небеса, которые не существуют. Но, хотя я никогда не смогу пасть в бездну предположения о том, что одна вещь может быть другой просто потому, что они находятся в одном и том же месте, как стена и моя тень на ней, или что тот факт, что душа зависит от мозга, обладает большим значением, чем тот факт, что я в своем перемещении завишу от транспортного средства, на котором еду, я все еще полагаю, что между тем, что в нас есть только от духа, и тем, что в нас есть от духа тела, имеются отношения сосуществования, в которых могут возникать споры. И обычно спор возникает оттого, что более заурядная личность докучает личности менее заурядной.
Сегодня у меня болит голова и, возможно, болит из-за желудка. Но боль, перейдя от желудка к голове, прервет размышления, которым я предаюсь ввиду наличия мозга. Тот, кто закрывает мне глаза, не ослепляет меня, но мешает мне видеть. Так и теперь, из-за того что у меня болит голова, я не нахожу никакой ценности и благородства в спектакле, однообразном и нелепом в данный момент, того, что есть снаружи и что я неохотно рассматриваю как мир. У меня болит голова, и это означает, что я осознаю оскорбление, которое наносит мне материя и которое, возмущая меня, как и любое оскорбление, располагает меня к тому, чтобы чувствовать себя неуютно со всеми людьми, включая тех, кто находится рядом со мной и кто меня не оскорблял.
Я хочу умереть, по крайней мере временно, но, как я сказал, это желание связано только с головной болью. И в это мгновение я вдруг вспоминаю, с каким благородством сказал бы это один из величайших прозаиков. Период за периодом, он раскрыл бы безымянную горечь мира; перед его глазами, придумывающими абзацы, возникли бы различные человеческие драмы, происходящие на земле, и, благодаря лихорадочной пульсации висков, на бумаге выстроилась бы целая метафизика несчастья. Однако у меня нет стилистического благородства. У меня болит голова, потому что у меня болит голова. У меня болит вселенная, потому что болит голова. Но по-настоящему болит у меня не настоящая вселенная, которая существует потому, что не знает, что существую я, а та непосредственно моя вселенная, которая, если я провожу руками по волосам, словно заставляет меня чувствовать, что все волосы страдают только для того, чтобы причинить страдания мне.
332.
