В какое изумление приводит меня моя способность тревожиться. Не будучи по природе своей метафизиком, я проводил дни в острой, даже физической тревоге, томимый нерешенностью метафизических и религиозных проблем… Я быстро удостоверился, что то, что я считал решением религиозной проблемы, было решением эмоциональной проблемы в категориях разума.
333.
Ни у одной проблемы нет решения. Никто из нас не распутывает гордиев узел; все мы либо опускаем руки, либо разрубаем его. Мы решаем резко, с чувством, проблемы разума и поступаем так либо вследствие усталости от мыслей, либо вследствие боязни делать выводы, либо вследствие нелепой необходимости найти опору, либо вследствие стадного побуждения, заставляющего нас возвращаться к другим и к жизни.
Поскольку мы никогда не можем узнать все элементы какого-то вопроса, мы никогда не можем его решить.
Чтобы постичь истину, нам не хватает достаточного количества игральных костей и умственных приемов, которые исчерпывающе истолкуют эти кости.
334.
Прошли месяцы с последнего раза, когда я что-то писал. Я погрузился в сон понимания, благодаря которому я был другим в жизни. Меня часто посещало ощущение перенесенного счастья. Я не существовал, я был другим, я жил не думая.
Сегодня я внезапно вернулся к тому, что я есть или чем я себя воображаю. Это была минута сильной усталости после малозначительной работы. Я положил голову на руки, опершись локтями на высокий наклоненный стол. И, закрыв глаза, я вновь обрел себя.
В далеком притворном сне я вспомнил все то, чем я был, и с ясностью увиденного пейзажа передо мной вдруг возникла, до или после всего, широкая сторона старого сада, в которой, посередине видéния, возвышалось пустое гумно.
Я немедленно почувствовал бесполезность жизни. Видеть, чувствовать, вспоминать, забывать — все смешалось в неясной боли в локтях, под смутное бормотание близкой улицы и мелкие шумы спокойной работы в тихой конторе.
Когда, положив руки на верхнюю часть стола, я бросил взгляд, который должен был бы быть исполнен усталости мертвых миров, на то, что было видно оттуда, то первым делом я увидел слепня (то нечеткое жужжание, непривычное для конторы), севшего на чернильницу. Я смотрел на него из глубины бездны, безымянный и пробужденный. Он был темно-синего цвета с зеленым оттенком и отвратительно блестел, что не было некрасиво. Целая жизнь!
Кто знает, для каких высших сил, богов или демонов Истины, в тени которых мы блуждаем, я — лишь блестящий слепень, на мгновение садящийся перед ними? Простое рассуждение? Это наблюдение не ново? Философия без размышлений? Возможно, но я не думал, а чувствовал. Я провел смехотворное сравнение телесно, непосредственно, испытывая глубокий и мрачный ужас. Я был слепнем, когда сравнивал себя со слепнем. Я почувствовал себя слепнем, когда предположил, что я чувствую себя им. И почувствовал, что у меня душа слепня; я уснул слепнем, почувствовал себя замкнутым в слепне. И самый ужас состоит в том, что, в то же время, я чувствовал себя собой. Не желая того, я поднял глаза к потолку, опасаясь, как бы на меня не обрушилась божественная линейка, чтобы раздавить меня, так же, как я мог раздавить этого слепня. К счастью, когда я опустил глаза, слепень, не производя слышимого для меня шума, уже исчез. Бессознательная контора снова лишилась философии.
335.
«Чувствовать — утомительно». Эти случайные слова, сказанные сотрапезнику неизвестным мне человеком несколько минут назад, навсегда остались отпечатанными на поверхности моей памяти. Сама плебейская форма фразы делает ее соленой и перченой.
336.
Не знаю, многие ли созерцали таким взглядом, которого она заслуживает, пустынную улицу и людей на ней. Уже такая форма выражения словно означает что-то другое, и это действительно так. Пустынная улица — это не улица, по которой никто не проходит, а улица, по которой прохожие проходят так, как если бы она была пустынна. Это нетрудно понять, когда увидишь: зебра непредставима для того, кто видел только осла.
Ощущения внутри нас приспосабливаются к определенным уровням и видам их понимания. Есть способы понимания, у которых есть приемы, чтобы быть понятыми.
Бывают дни, когда во мне, словно с посторонней земли до самой головы, поднимается тоска, горечь, отвращение к жизни, которая не кажется мне невыносимой только потому, что на самом деле я ее выношу. Это удушение жизни во мне самом, желание быть другим человеком во всех пóрах, краткое известие о конце.
337.
В первую очередь, я испытываю усталость и тот непокой, что является близнецом усталости, когда у последней нет другой причины быть, кроме той, что она есть. Мне внушают сокровенный страх жесты, которые нужно обозначить, я умственно робею перед словами, которые нужно произнести. Все мне кажется заранее обреченным на неудачу.
Невыносимая тоска всех этих лиц, глупых от ума или от его отсутствия, карикатурных до тошноты в своем счастье или несчастье, ужасающих, потому что они существуют, обособленный прилив живого, которое мне чуждо…
338.
