В те случайные часы освобождения, когда мы осознаем себя как индивидов, которые для других являются другими, меня всегда беспокоило, какое представление о моем физическом и даже нравственном облике сложится у тех, кто на меня смотрит и говорит со мной, будь то каждый день или случайно.
Мы все привыкли считать себя прежде всего ментальными реальностями, а остальных — реальностями физическими; мы смутно воспринимаем себя как физических людей в глазах других; мы смутно воспринимаем других как ментальные реальности, но лишь в любви или в конфликте мы по-настоящему осознаем, что у других прежде всего есть душа, как у нас самих.
Поэтому я иногда теряюсь в пустых фантазиях о том, что я за человек для тех, кто меня видит, какой у меня голос, какой образ я оставляю в невольной памяти других, каким образом мои жесты, мои слова, моя видимая жизнь врезаются в сетчатку чужого толкования. Мне никогда не удавалось увидеть себя снаружи. Нет такого зеркала, которое бы показало нас как нечто внешнее, потому что нет такого зеркала, которое бы вытаскивало нас из нас самих. Нужна была бы другая душа, другое расположение взгляда и мыслей. Если бы я был актером, давно снимающимся в кино, или записывал бы на граммофонные пластинки мой высокий голос, я уверен, что я все равно остался бы далек от познания того, чем я являюсь с той стороны, поскольку, как бы то ни было, что бы я ни записывал, я все равно нахожусь здесь, внутри, в огороженной высокими стенами усадьбе моего осознания себя.
Не знаю, таковы ли другие, не состоит ли наука жизни в том, чтобы быть настолько далеким от самого себя, дабы инстинктивно достичь удаления и иметь возможность участвовать в жизни как некто посторонний для сознания; или же другие, более погруженные в себя, чем я, являются только собой и внешне живут благодаря тому чуду, посредством которого пчелы образуют более организованные общества, чем любой народ, а муравьи общаются между собой при помощи языка мельчайших усиков, превосходящего по своим результатам наше сложное отсутствие понимания друг друга.
География осознания реальности — это география великой сложности берегов, испещренных горами и озерами. И, если я думаю об этом усерднее, все мне кажется разновидностью карты вроде карты «Страны Нежности»[40] или карты «Путешествий Гулливера», шуткой, которую точность записала в иронической или фантастической книге к удовольствию высших существ, знающих, где земли — это действительно земли.
Все сложно для того, кто думает, и, безусловно, мысль становится сложнее вследствие собственного сладострастия. Но у того, кто думает, есть потребность в том, чтобы оправдать свое отречение обширной программой понимания, изложенной, как и доводы тех, кто лжет, со всеми чрезмерными подробностями, которые раскрывают, разметывая землю, корни лжи.
Все сложно, или я есть тот, кто я есть. Но в определенном смысле это неважно, потому что, в определенном смысле, ничто неважно. Все это, все эти рассуждения, сбившиеся с большой дороги, растут в садах изгнанных богов, словно канаты вдоль стены. И той ночью, когда я бесконечно завершаю эти не сцепленные друг с другом рассуждения, я улыбаюсь от жизненной иронии, которая порождает их в человеческой душе, оставшейся сиротой больших доводов Судьбы на фоне звезд.
339.
На поверхности моей усталости держится что-то золотистое, что бывает над водой, когда заходящее солнце покидает ее. Я вижу себя озером, которое я вообразил, и то, что я вижу в этом озере, есть я. Я не знаю, как объяснить этот образ или этот символ или этого себя, в котором я себя представляю. Но я уверен в том, что вижу, как если бы я действительно это видел, солнце за горами, простирающее потерянные лучи над озером, которое получает их, как темное золото.
Одно из неудобств мышления — видеть, когда думаешь. Те, кто думает рассудком, рассеяны, те, кто думает переживаниями, спят, те, кто думает волей, мертвы. Я же руководствуюсь воображением, и все, что должно было бы быть во мне, будь то разум, горечь или побуждение, сводится для меня к чему-то равнодушному и далекому, как это мертвое озеро среди скал, по которому медленно плывут последние отблески солнца.
Я остановился, и воды вздрогнули. Я задумался, и солнце скрылось. Я смыкаю медленные, полные сна глаза, и внутри меня остается только озерный край, в котором ночь перестает быть днем в темно-каштановом отблеске вод, из которых всплывают водоросли.
Я писал, но не сказал ничего. У меня сложилось впечатление, что то, что существует, всегда находится в другой области, за горами, и что нас ждут большие путешествия, если у нас будет душа, способная шагать.
Я погас, как солнце в моем пейзаже. Из того, что было сказано или увидено, остается лишь густая ночь, полная мертвого блеска озер, на равнине без диких уток, мертвой, текучей, влажной и зловещей.
340.
