Я не доверяю пейзажу. Да. Я говорю это не потому, что верю в высказывание Амьеля «пейзаж — это состояние души», один из удачных выраженных словами моментов самой невыносимой замкнутости в себе. Я так говорю, потому что в это не верю.
341.
День за днем в моей низкой глубокой душе я отмечаю впечатления, которые образуют внешнюю сущность моего осознания себя. Я выражаю их блуждающими словами, которые покидают меня, как только я их записываю, и бродят независимо от меня по склонам и травяным покровам образов, по грядам понятий, по тропинкам запутанностей. Мне это не приносит пользы, потому что мне ничто не приносит пользы. Но я успокаиваюсь, когда пишу, как тот, кто начинает дышать легче, хотя и не излечился от недуга.
Есть те, кто, отвлекаясь, чертит линии и пишет нелепые имена на черновике с загнутыми углами. Эти страницы — каракули моего умственного неосознания себя. Я прочерчиваю их в забытьи сонливости самоощущения, как кот на солнце, и иногда перечитываю их со смутным запоздалым изумлением, словно я вспомнил что-то, о чем всегда забывал.
Когда я пишу, я торжественно посещаю себя. У меня есть специальные залы, о которых другие вспоминают в промежутках представления и в которых я наслаждаюсь, анализируя то, чего не чувствую, и изучаю себя, словно картину в тени.
Еще до рождения я потерял свой старинный замок. До того как я появился, были проданы гобелены из дворца моих предков. Мое поместье, существовавшее до моей жизни, пришло в упадок, и лишь в некоторые мгновения, когда лунный свет поднимается во мне над речным тростником, меня леденит ностальгия по тем краям, где беззубые остатки стен чернеют на фоне темно-синего неба, подернутого молочной желтизной.
Я показываю себя в сфинксах. И с колен королевы, которой мне недостает, падает, словно бесполезный обрывок вышивки, забытый клубок моей души. Он катится под инкрустированный шкафчик, и что-то во мне взглядом следит за ним, пока он не теряется в великом могильном ужасе конца.
342.
Я никогда не сплю: я живу и мечтаю, или, скорее, я мечтаю в жизни и во сне, который тоже является жизнью. Мое сознание не прерывается: я чувствую то, что меня окружает, если еще не сплю или если сплю неглубоко; как только я засыпаю по-настоящему, я начинаю видеть сны. Так я становлюсь непрерывным разворачиванием образов, связанных и несвязанных, всегда притворяющихся внешними: одни из них помещаются между людьми и светом, если я бодрствую, другие — между привидениями и мраком, который виден, если я сплю. На самом деле, я не знаю, как отличить одно от другого, и не осмеливаюсь утверждать, что не сплю, когда бодрствую, и не пробуждаюсь, когда сплю.
Жизнь — это клубок, который кто-то запутал. В ней есть смысл, если она размотана и вытянута или как следует смотана. Но в том виде, в котором она пребывает, это проблема без своей катушки, наматывание без чего-то, на что можно наматывать.
Я чувствую это и потом это запишу, ведь я уже придумываю фразы, которые скажу, когда сквозь ночной полусон чувствую, вместе с неясными пейзажами снов, шум дождя там, снаружи, который делает их еще менее ясными. Эти фразы — загадки пустоты, трепещущие перед бездной, и сквозь них проскальзывает бесполезный внешний плач непрестанного дождя, обильная мелочь, проходящая сквозь слух. Надежда? Нисколько. С невидимого неба льется, с шумом боли, вода, которую вздымает ветер. Я продолжаю спать.
Безусловно, в тополиных аллеях парка случилась трагедия, из которой возникла жизнь. Их было двое, они были красивы и хотели стать чем-то другим; их любовь задерживалась в тоске будущего, а ностальгия по тому, чем она должна была бы быть, была дочерью любви, которой они не испытали. Так, в лунном свете близлежащих лесов, сквозь которые просачивалась луна, они гуляли, держась за руки, без желаний и надежд, по одиночеству, свойственному покинутым аллеям. Они были совсем детьми, потому что не были ими на самом деле. От аллеи к аллее, словно вырезанные из бумаги силуэты между деревьями, проплывали они по этим ничьим декорациям. И так они исчезли близ прудов, становясь все ближе друг к другу и все обособленнее, и шум неясного прекращающегося дождя — это журчание фонтанов, к которым они шли. Я — любовь, которая была между ними, и поэтому я умею их слышать теми ночами, когда я не сплю, и поэтому умею жить несчастным.
343.
День (зигзаг)
Не быть наложницей в гареме! Как мне жаль, что этого со мной не произошло!
В конце концов, от этого дня остается то, что осталось от вчерашнего дня и что останется от завтрашнего: неутолимая и безмерная жажда быть всегда тем же самым и другим.
По ступеням моих грез и усталостей спустись из твоей нереальности, спустись и замени собой мир.
344.
Прославление бесплодных
Если бы однажды я избрал супругу из женщин земли, да будет такой твоя молитва обо мне — пусть она так или иначе будет бесплодной. Но попроси также, если будешь за меня молиться, чтобы я никогда не отправлялся похищать для себя эту предполагаемую супругу.
