Лишь бесплодность благородна и достойна. Лишь убивать то, чего никогда не было, есть извращение и абсурд.
345.
Я не мечтаю обладать тобой. Зачем? Это значило бы опошлить мою мечту. Обладать телом значит быть заурядным. Мечтать об обладании телом, возможно, еще хуже, хотя это непросто: это означает мечтать о том, чтобы быть заурядным, — непревзойденный ужас.
И если уж мы хотим быть бесплодными, то давайте будем целомудренными, потому что не может быть ничего более неблагородного и низкого, чем, отвергая в Природе то, что в ней оплодотворено, сохранять из нее то, что нам нравится в том, что мы отрицаем. Не бывает благородства урывками.
Будем же целомудренными, как отшельники, чистыми, как воображаемые тела, смиримся с тем, чтобы быть всем этим, словно обезумевшие монашки…
Пусть наша любовь будет молитвой… Даруй мне помазание созерцания тебя, которое я создам из тех мгновений, когда я буду представлять тебя четками, в которых моя тоска превратится в «Отче наш», а мои скорби — в «Аве Марию»…
Останемся же навеки мужской фигурой в витраже напротив женской фигуры в другом витраже… Между нами — тени, чьи шаги звучат холодно, это проходящее человечество… Шепот молитв, тайны ‹…› будут проходить между нами… Иногда воздух наполняется ароматом ‹…› ладана. Иногда фигура статуи, молясь, будет окроплять… А мы будем все теми же витражами, расцвеченными при свете солнца, очертаниями, когда опускается ночь… Столетия не затронут нас, замерших в стеклянном молчании… Снаружи будут проходить одна за другой цивилизации, вспыхивать бунты, проноситься вихрями праздники, проплывать день за днем кроткие народы… А мы, о моя нереальная любовь, будем оставаться во все той же бесполезной позе, вести все то же ложное существование, и то же ‹…›
Пока, наконец, однажды, по истечении многих веков империй, церковь не рухнет и все не закончится…
Но мы, не знающие об этом, останемся еще, не знаю как, не знаю в каком пространстве, не знаю насколько, вечными витражами, часами невинного рисунка, созданного каким-то художником, который уже давно спит под готической могильной плитой, на которой два ангела, взявшись за руки, заморозили во мраморе идею смерти.
346.
У воображаемых вещей есть только эта сторона… Нельзя увидеть их другую сторону… Их нельзя обойти по кругу… Горечь жизненных вещей в том, что мы можем видеть их со всех сторон… У воображаемых вещей есть только та сторона, которую мы видим… Им присуща любовь такая же чистая, как наши души.
347.
Письмо не для отправления
Я освобождаю ее от появления в моем представлении о ней.
Ее жизнь ‹…›
Это не моя любовь; это лишь ее жизнь.
Я люблю ее, как закат или лунный свет, желая, чтобы мгновение продлилось, но чтобы оно было моим лишь в ощущении, что я его прожил.
348.
Ничто так не тяготит, как чужая привязанность — с ней не сравнится даже чужая ненависть, ведь она более прерывиста, чем привязанность; будучи неприятным переживанием, ненависть, как правило, вследствие инстинкта того, кто ее испытывает, случается реже. Но и любовь, и ненависть нас подавляют; и та, и другая преследуют и ищут нас, не оставляя нас одних.
Моим идеалом было бы проживать все в романе, отдыхая в жизни — читать о моих переживаниях, проживать мое презрение к ним. Для того, кто обладает развитым воображением, приключения героя романа сами по себе являются достаточным переживанием и даже чем-то большим, потому что они принадлежат и ему, и нам. Нет приключения большего, чем любовь к Леди Макбет, любовь настоящая и непосредственная; что делать тому, кто испытал ее, кроме как не любить никого в этой жизни, чтобы отдохнуть?
Я не знаю, какой смысл в том путешествии, что я был принужден совершить, между одной ночью и другой, в компании целой вселенной. Я знаю, что могу читать, чтобы отвлечься. Я считаю чтение самым простым способом разнообразить это путешествие, как и все прочие; и время от времени я поднимаю глаза от книги, в которой я по-настоящему чувствую, и вижу, словно посторонний, мелькающий пейзаж — поля, города, мужчины и женщины, привязанности и ностальгии, — и все это для меня лишь эпизод моего отдыха, бездеятельное отвлечение, посредством которого я даю отдых глазам от слишком зачитанных страниц.
Лишь то, о чем мы мечтаем, есть то, чем мы на самом деле являемся, потому что остальное, будучи осуществленным, принадлежит миру и всем людям. Если бы я осуществил какую-нибудь мечту, я бы ревновал к ней, потому что она предала бы меня, позволив себе осуществиться. Я осуществил все, что хотел, говорит слабак, но это ложь; истина в том, что он пророчески мечтал обо всем том, что жизнь в нем осуществила. Мы ничего не осуществляем. Жизнь швыряет нас, словно камни, а мы говорим в воздухе: «Вот здесь я и кручусь».
Чем бы ни была эта пародийная интерлюдия под прожектором солнца и блестками звезд, неплохо знать, что она — просто интерлюдия; если то, что находится за дверями театра, есть жизнь, мы будем жить; если это смерть, мы умрем, и пьеса с этим никак не связана.
