Поэтому я никогда не чувствую себя столь близко к истине, столь ощутимо посвященным, как в те редкие разы, когда я бываю в театре или в цирке: тогда я знаю, что наконец присутствую при идеальном представлении жизни. А актеры и актрисы, паяцы и фокусники — важны и никчемны, как солнце и луна, любовь и смерть, чума, голод, война среди людей. Всё — театр. А, так я хочу истины? Продолжу роман…
349.
Самая низменная из всех потребностей — потребность в доверии, в исповеди. Это потребность души в том, чтобы быть внешней.
Ладно, исповедуйся; но исповедуйся в том, чего не чувствуешь. Ладно, избавь душу от тяжести ее тайн, рассказав о них, но при условии, что секретов, которые ты раскрываешь, у тебя никогда не было. Лги самому себе прежде, чем высказать эту истину. Выражать всегда означает заблуждаться. Будь сознателен: пусть выражать для тебя будет означать лгать.
350.
Я не знаю, что такое время. Я не знаю, какова его истинная мера, если она вообще есть. О мере часов я знаю, что она ложна: они делят время пространственно, извне. О мере переживаний я тоже знаю, что она ложна: она делит не время, а ощущение времени. Мера грез ошибочна; в них мы касаемся времени, то подолгу, то в спешке, и то, что мы проживаем, поспешно или медленно в соответствии с каким-то свойством протекания, природа которого мне неизвестна.
Иногда я полагаю, что ложно все и что время — это лишь рамка для обрамления того, что является для него чуждым. В воспоминаниях о моей прошедшей жизни времена распределены по нелепым уровням и плоскостям, так что я оказываюсь моложе в некотором эпизоде, случившемся в мои великолепные пятнадцать лет, чем в эпизоде из детства в окружении игрушек.
У меня запутывается сознание, если я думаю об этих вещах. Я ощущаю ошибку во всем этом; однако я не знаю, где она находится. Как если бы я присутствовал при своего рода фокусе и знал, что меня обманывают, но не понимал, в чем заключается техника или механика обмана.
Тогда меня посещают нелепые мысли, которые мне все-таки не удается отвергнуть как полную нелепость. Я думаю о том, быстро или медленно двигается человек, медленно размышляющий внутри быстро едущей машины. Я думаю о том, одинаковы ли равные скорости, с которыми падают в море самоубийца и человек, сорвавшийся с насыпи. Я думаю о том, действительно ли синхронны движения, длящиеся столько же времени, сколько у меня уходит на то, чтобы выкурить сигарету или написать этот фрагмент, рассеянно размышляя.
О двух колесах, прикрепленных к одной оси, мы можем подумать, что одно всегда находится немного впереди, пусть даже на доли миллиметра. Микроскоп раздул бы это смещение настолько, что оно превратилось бы в невероятное, невозможное, если бы не было реальным. И почему микроскоп не может быть прав в споре с плохим зрением? Такие размышления бесполезны? Я это прекрасно знаю. Это иллюзии размышлений? Допускаю. Но что представляет собой то, что измеряет нас, не обладая мерой, и убивает нас, не обладая бытием? В такие мгновения, когда я даже не знаю, существует ли время, я ощущаю его как личность и мне хочется спать.
351.
Пасьянсы
Старые тетушки, у кого они были, по вечерам в нежилых загородных домах, при свете керосиновых ламп, коротали время, пока служанка спала под нарастающий шум кипятильника ‹…› раскладывая карточные пасьянсы. Во мне кто-то, кто занимает мое место, тоскует по этому бесполезному покою. Приносят чай, а на краю стола аккуратно сложена старая колода. Огромный сервант сгущает тень в столовой, окутанной полумраком. Сочится сном лицо служанки, медленно спешащей закончить. Я вижу все это в себе с тревогой и тоской, не связанными с чем-либо. И я невольно начинаю размышлять над тем, каково состояние духа тех, кто раскладывает карточные пасьянсы.
352.
Приход весны я вижу не в широких полях и не в больших садах, а в редких хилых деревьях на маленькой городской площади. Там зелень бросается в глаза, словно дар, и кажется веселой, словно приятная грусть.
Я люблю эти пустынные площади, затесавшиеся среди улиц, на которых мало движения, и на них самих движения не больше, чем на улицах. Они — бесполезные поляны, нечто, что ждет среди далекой толчеи. Они — деревенские площади в городе.
Я прохожу по ним, поднимаюсь по какой-нибудь из прилегающих улиц, потом снова спускаюсь по этой улице, чтобы вернуться к ним. С другой стороны открывается другой вид, но все тот же покой золотит внезапной ностальгией — в лучах заходящего солнца — сторону, которую я не увидел уходя.
Все бесполезно, и я все таким и чувствую. То, что я пережил, забылось, как если бы я услышал это в рассеянности. То, чем я буду, меня не помнит, как если бы я это прожил и забыл.
Закат легкой печали смутно парит вокруг меня. Все остывает, не потому, что стало прохладно, а потому, что я вышел на узкую улицу и площадь закончилась.
353.
