Утро, полухолодное, полусырое, расправляло крылья над редкими домами на склонах на краю города. Легкий туман, полный пробуждения, разрывался без очертаний в сонном спокойствии склонов. (Холод чувствовался разве только в необходимости вновь начинать жить.) И все это — вся эта медленная свежесть легкого утра — было аналогично радости, которой у него никогда не могло быть.
Машина медленно спускалась, двигаясь к проспектам. По мере того как она приближалась к самому крупному скоплению домов, ощущение утраты смутно охватывало душу. Начинала пробиваться человеческая реальность.
В эти утренние часы, когда тень уже исчезла, но не исчез еще ее легкий вес, духу, который отдает себя во власть побуждений, приятны прибытие и старый порт под солнцем. Он бы приносил радость не в том случае, если бы этот миг застыл, как в торжественных мгновениях пейзажа или в спокойном лунном свете над рекой, а если бы жизнь была другой, чтобы это мгновение могло иметь иной вкус, который бы ему больше подходил.
Неясный туман становился все реже. Солнце все больше проникало повсюду. Вокруг все отчетливее слышались звуки жизни.
В такой час, как этот, было бы правильно никогда не добираться до человеческой реальности, для которой предназначена наша жизнь. Нашему желанию искать укрытие, пусть даже без причины для его поисков, было бы приятнее всего оставаться невесомо подвешенным между туманом и утром не в духе, а в одухотворенном теле, в настоящей окрыленной жизни.
Тонкое чувствование делает нас безразличными ко всему, за исключением того, чего нельзя достичь — ощущения, еще не посетившие душу, которая для них еще находится в зачаточном состоянии, человеческие действия, соответствующие глубоким чувствам, страстям и переживаниям, утраченным среди достижений другого рода.
Деревья, выстроившиеся в ряд вдоль проспектов, не зависели от всего этого.
Этот миг закончился в городе, как склон на другом берегу реки, когда корабль касается причала. Не коснувшись берега, он принес с собой пейзаж, открывающийся на другом берегу и прилепленный к фальшборту; пейзаж отделился, когда послышался удар фальшборта о камни. Человек с подвернутыми выше колена штанами зацепил крюком канат естественным жестом, решительным и окончательным. В нашей душе он метафизически превратился в невозможность продолжать испытывать радость от сомнительной тревоги. Сорванцы на пристани смотрели на нас, как смотрели бы на любого другого человека, который не испытывал той неподходящей эмоции по отношению к тому полезному, что есть в погрузке на корабль.
354.
Жара, словно невидимая одежда, порождает желание ее сбросить.
355.
Я сразу почувствовал себя неспокойно. Внезапно тишина перестала дышать.
Вдруг бесконечный стальной день раскололся. Я, словно животное, съежился за столом, вонзив мои бесполезные руки-когти в гладкую доску. Бездушный свет проник в углы и в души, и сверху обрушился звук близлежащей горы, с криком разрывая шелка бездны. У меня остановилось сердце. Застучало горло. Мое сознание увидело лишь чернильную кляксу на бумаге.
356.
После того как жара спала и дождь, сначала легкий, усилился настолько, что его стало слышно, в воздухе осталось спокойствие, которого не было в воздухе прошедшей жары, новый покой, в котором вода веяла своим ветром. Радость этого мягкого дождя, не сопровождавшегося ни грозой, ни темнотой, была такой ясной, что те, у кого не было зонтика или подходящей одежды, то есть почти все, разговаривали и смеялись, быстро шагая по блестящей улице.
В промежутке вялости я подошел к открытому окну конторы — жара заставила его открыть, дождь не заставил его закрыть — и с насыщенным и равнодушным вниманием, в свойственной мне манере, посмотрел на то, что я только что точно описал до того, как увидел. Да, там шагала радость двух заурядных людей, разговаривавших и улыбавшихся мелкому дождю, шедших скорее быстрым, чем торопливым шагом, в прозрачной ясности подернутого дымкой дня.
Но вдруг, из-за неожиданности угла, который уже там был, в поле моего зрения выкатился жалкий старик, бедный, но несмирившийся, который нетерпеливо шел под слабеющим дождем. Этот человек, которого я совершенно точно не замечал прежде, хотя бы проявлял нетерпение. Я посмотрел на него с вниманием, уже не рассеянным, которое уделяется вещам, а определяющим, которое уделяется символам. Он был символом никого; поэтому он торопился. Он был символом того, кто был никем; поэтому он страдал. Он был не частью тех, кто с улыбкой воспринимает неудобную радость дождя, а частью самого дождя — бессознательной настолько, что он чувствовал реальность.
