Однако я хотел сказать не это. Между моим наблюдением за прохожим, которого я сразу потерял из виду, потому что не стал больше на него смотреть, и связью, объединявшей эти наблюдения, просочилась в меня некая загадка невнимания, некое появление души, которая не позволила мне продолжить. И в глубине моего разъединения я слышу, не слыша их, звуки разговоров упаковщиков там, в глубине конторы, в той части, где начинается склад, и вижу, не видя, бечевки для упаковки почтовых посылок, дважды обернутые вокруг прочной серой упаковочной бумаги, на столе под окном, выходящим во двор, среди шуток и ножниц.
Видеть значит увидеть заранее.
357.
Таков закон жизни: мы можем и должны учиться у всех. Есть в жизни серьезные вещи, которым мы можем научиться у шарлатанов и разбойников, есть философии, которые нам преподают глупцы, есть уроки твердости и закона, которые возникают из случайности и из тех, кого случайность выбрала. Все присутствует во всем.
В некоторые очень ясные мгновения размышлений, например когда вечерами я блуждаю по улицам и наблюдаю, каждый человек приносит мне какую-нибудь новость, каждый дом сообщает мне что-то новое, каждая вывеска содержит объявление для меня.
Моя молчаливая прогулка — это постоянная беседа, и все мы — люди, дома, камни, вывески и небо — представляем собой толпу друзей, толкающих друг друга словами в великой процессии Судьбы.
358.
Вчера я видел и слышал великого человека. Я имею в виду не человека, называемого великим, а человека, который действительно велик. У него есть ценность, если таковая присутствует в этом мире; они знают, что он ценен; и он знает, что они это знают. Затем, у него есть все условия для того, чтобы я назвал его великим человеком. И я действительно так его и называю.
Внешне он выглядит уставшим торговцем. На лице его — следы утомления, но они могли бы быть скорее следами чрезмерных размышлений, чем следами нездорового образа жизни. Его жесты непримечательны. Во взгляде есть некоторая живость — привилегия, доступная тем, кто не близорук. Голос немного стесненный, как если бы начинающийся общий паралич коснулся этого передатчика души. А передаваемая душа рассуждает о партийной политике, об обесценивании эскудо и о том, что есть презренного в товарищах по величию.
Если бы я не знал, кто он, я не узнал бы его по облику. Я хорошо знаю, что о великих людях не следует придерживаться того героического представления, которое составляют простые души: что великий поэт должен обладать телом Аполлона и красноречием Наполеона; или, при менее строгих требованиях, быть выдающимся человеком с выразительным лицом. Я хорошо знаю, что подобные вещи суть естественные и нелепые человеческие свойства. Но если от них и не ждут всего или почти всего, то чего-то от них все-таки ждут. И когда мы переходим от увиденного образа к высказанной душе, бесспорно, не стоит ожидать яркого духа или живости, но нужно, по крайней мере, рассчитывать на ум или хотя бы на намек возвышенности.
Все это — эти человеческие разочарования — заставляет нас думать о том, что может быть истинного в обыденном понятии вдохновения. Кажется, что это тело, которому суждено быть торговцем, и эта душа, которой суждено быть душой образованного человека, оказываясь наедине, проникаются чем-то внутренним, что для них является внешним, и что не они говорят, а говорят о них, и голос говорит то, что было бы ложью, если бы это сказали они.
Это случайные и бесполезные размышления. Мне становится стыдно, что я в них пускаюсь. Они не принижают ценность человека; они не увеличивают выразительность его тела. Но, на самом деле, ничто не меняет ничто, и то, что мы говорим или делаем, касается лишь вершин гор, в долинах которых спят вещи.
359.
Ни один человек не понимает другого. Мы, как сказал поэт, острова в море жизни; между нами протекает море, которое нас очерчивает и разделяет. Как бы ни старалась одна душа узнать другую душу, она узнает лишь то, что ей скажет слово — бесформенная тень на полу ее понимания.
Я люблю проявления чувств, потому что не знаю ничего о том, что они выражают. Я — как наставник Святой Марты: довольствуюсь тем, что мне дано. Я вижу, а это уже немало. Кто способен понимать?
Возможно, именно из-за этого скептицизма человека разумеющего я одинаково воспринимаю дерево и лицо, плакат и улыбку. (Все естественно, все искусственно, все одинаково.) Все, что я вижу, для меня представляет собой то единственное, что можно увидеть, будь то чистое небо, окрашенное в белесые зелено-синие тона утра, которое должно наступить, или фальшивая мина, которая искажает лицо того, кто переживает на глазах у свидетелей смерть любимого человека.
Куклы, иллюстрации, страницы, которые существуют и переворачиваются. В них нет моего сердца и почти нет моего внимания, которое ползет по ним снаружи, словно муха по бумаге.
Знаю ли я хотя бы, что чувствую, думаю, существую? Ничего: лишь объективная схема цветов, форм, выражений, для которых я являюсь бесполезным зеркалом, которое пора продавать.
360.
