В сравнении с простыми и подлинными людьми, проходящими по улицам жизни, с их естественной молчаливой судьбой, эти фигуры в кафе приобретают оттенок, который я могу определить, лишь сравнив их с некоторыми духами из снов — фигуры, которые не порождены кошмаром или отвращением, но воспоминание о которых, когда мы просыпаемся, оставляет, по неведомым нам причинам, вкус минувшей мерзости, отвращение к чему-то, что присутствует с ними, но что нельзя определить как нечто принадлежащее им.
Я вижу, как черты гениев и настоящих победителей, пусть и маленьких, движутся в ночи вещей, не зная, что именно рассекают их надменные корабельные носы в этом саргассовом море упаковочной соломы и пробковой стружки.
К этому сводится все, словно на полу двора в здании, где находится контора, которая, если смотреть на нее сквозь зарешеченное складское окно, кажется кладовой для сбора мусора.
361.
Поиски истины — будь то субъективной истины убежденности, объективной истины реальности или социальной истины денег или власти — всегда приносят с собой, если их предпринимает тот, кто заслуживает награды, окончательное познание собственного несуществования. Великая удача жизни выпадает только на долю тех, кто купил лотерейный билет случайно.
У искусства есть ценность потому, что оно уносит нас отсюда.
362.
Законно всякое нарушение нравственного закона, которое совершается в соответствии с более высоким нравственным законом. Непростительно красть хлеб потому, что испытываешь голод. Но художнику простительно украсть десять тысяч эскудо, чтобы обеспечить себе жизнь и спокойствие на два года, если его произведение стремится к цивилизационной цели; если же это обычное эстетическое произведение, тогда этот довод не годится.
363.
Мы не можем любить, сын мой. Любовь — самая плотская из всех иллюзий. Послушай, любить значит обладать. А чем обладает тот, кто любит? Телом? Чтобы обладать им, нужно было бы сделать нашей его материю, съесть его, включить его в нас… И эта невозможность была бы временной, потому что наше собственное тело непостоянно, оно преобразуется, потому что мы не обладаем нашим телом (мы обладаем лишь нашим ощущением его) и потому что, когда бы мы овладели этим любимым телом, оно стало бы нашим, перестало бы быть другим и потому любовь с исчезновением другого существа исчезла бы…
Обладаем ли мы душой? Послушай меня в тишине: мы ею не обладаем. Даже наша душа не принадлежит нам. Как, впрочем, можно обладать душой? Между одной душой и другой — бездна душевного бытия.
Чем мы обладаем? Чем мы обладаем? Что побуждает нас любить? Красота? А обладаем ли мы ею любя? Самое свирепое и властное обладание телом — чем оно обладает в нем? Ни телом, ни душой, ни даже красотой. Обладание красивым телом обнимает не красоту, оно обнимает плоть из клеток и жира; поцелуй касается не красоты рта, а влажной плоти тленных и слизистых губ; собственно соитие — это лишь контакт, близкий контакт, состоящий в трении, но вовсе не настоящее проникновение одного тела в другое… Чем мы обладаем? Чем?
Хотя бы нашими ощущениями? По крайней мере, любовь — это наш способ обладать собой в наших ощущениях? Это хотя бы способ отчетливо мечтать о себе и потому славнее лелеять мечту о собственном существовании? И, по крайней мере, когда исчезает ощущение, память о нем навсегда остается с нами, и таким образом мы по-настоящему обладаем…
Не будем себя обманывать и в этом. Мы не обладаем даже нашими ощущениями. Молчи. Память, в конце концов, представляет собой ощущение прошлого… А всякое ощущение — иллюзия.
— Слушай меня, слушай меня всегда. Слушай меня и не смотри в открытое окно на пологий противоположный берег реки, на сумерки ‹…›, этот свисток поезда, что прорезает неясную даль ‹…› — Слушай меня в тишине.
Мы не обладаем нашими ощущениями… Мы не обладаем собою в них.
(Наклоненный сосуд, сумерки льют на нас масло ‹…› где разрозненно плавают часы, как лепестки роз.)
364.
Я не обладаю своим телом — как я могу обладать при помощи него? Я не обладаю своей душой — как я могу обладать при помощи нее? Я не понимаю своего духа — как понимать через него?
Мы не обладаем ни телом, ни какой-либо истиной — ни даже какой-либо иллюзией. Мы — призраки неправд, тени иллюзий, а наша жизнь пуста снаружи и внутри.
Знает ли кто-нибудь границы своей души, чтобы иметь возможность сказать — я это я?
Но я знаю, что то, что я чувствую, чувствую именно я.
Когда другой обладает этим телом, обладает ли он в нем тем же, чем обладаю я? Нет. Он обладает другим ощущением.
Владеем ли мы чем-то другим? Если мы не знаем, кто мы, как мы можем знать, чем мы владеем?
Если бы о том, что ты ешь, ты сказал «я обладаю этим», я бы понял тебя. Потому что, без сомнений, ты включаешь в себя то, что ешь, ты преобразуешь это в свою материю, ты чувствуешь, как оно входит в тебя и становится твоим. Но о том, что ты ешь, ты не говоришь как об «обладании». Что ты называешь обладанием?
365.
