Безумие под названием «утверждать», болезнь под названием «верить», позор под названием «быть счастливым» — все это пахнет миром, отдает той грустью, коей является земля.
Будь равнодушен. Люби закат и рассвет, потому что в любви к ним нет расчета даже для тебя. Облачай свое тело в золото застывшего вечера, как короля, свергнутого в розовое утро, когда май плывет в белых облаках, а улыбка дев таится в далеких садах. Пусть твоя тревога умрет среди мирта, пусть твоя тоска улетучится среди тамариндов, а журчание воды сопровождает все это, как наступление вечера у берегов, и унесет реку, не имеющую другого смысла, кроме вечного течения, к далеким морям. Прочее — это жизнь, нас покидающая, пламя, умирающее в нашем взгляде, пурпур, износившийся до того, как мы в него облачились, луна, скрывающая нашу небрежность, звезды, простирающие свою тишину над нашим часом разочарования. Усердная скорбь, бесплодная и дружественная, с любовью прижимающая нас к груди.
Вырождение — вот моя судьба.
Некогда моими владениями были глубокие долины. Журчание вод, которые никогда не чувствовали крови, просачивается в слух моих грез. Кроны деревьев, забывающие жизнь, были всегда зелены в моих забвениях. Луна была текучей, словно вода среди камней. В ту долину никогда не приходила любовь, и потому все там было счастливо. Ни мечта, ни любовь, ни боги в храме — там все жило между бризом и полуденным часом и не знало ностальгии по самым пьянящим, самым потаенным верованиям.
366.
Бесполезные пейзажи, как те, что опоясывают китайские чашки, начинаясь с ручки и внезапно заканчиваясь у ручки. Чашки всегда так малы… Куда бы продлился и как ‹…› фарфора пейзаж, который не продлился дальше ручки чашки?
Некоторым душам дано почувствовать глубокую боль из-за того, что у пейзажа, нарисованного на китайском веере, не три измерения.
367.
…и хризантемы истощают свою истомленную жизнь в садах, окутанных сумерками оттого, что они в них растут.
…японское сладострастие, заключающееся в том, чтобы иметь всего два измерения.
…цветистое существование на влажных прозрачностях японских фигур на чашках.
…для меня стол, накрытый для скромного чаепития — простой предлог для совершенно бесплодных разговоров, — всегда обладал чем-то сродни существу и наделенной душой индивидуальности. Он, словно организм, образует синтетическое целое! Которое не является чистой суммой составляющих его частей.
368.
А диалоги в фантастических садах, что окружают совершенно неопределенно некоторые чашки? Какими возвышенными словами, должно быть, обмениваются две фигуры, что сидят с той стороны чайника! А у меня нет ушей, пригодных для того, чтобы их услышать, я — мертвец в многоцветии человечества!
Восхитительная психология по-настоящему статичных вещей! Вечность ее ткет, а жест нарисованной фигуры презирает, с высоты своей зримой вечности, нашу преходящую лихорадку, которая никогда не застывает у окон какого-то поведения и не медлит на пороге гримасы.
Каким должен быть любопытным фольклор цветастого народа гобеленов! Любовь вышитых фигур — двухмерная любовь с ее геометрическим целомудрием — должно быть, служит развлечением для опытных психологов.
Мы не любим, а лишь притворяемся, что любим. Настоящая любовь, бессмертная и бесполезная, принадлежит тем фигурам, которых не затрагивают перемены вследствие их статичной природы. С тех пор как я его знаю, японец, что сидит на выпуклом боку моего чайника, нисколько не изменился… Он никогда не припадал к рукам женщины, что стоит в неверном шаге от него. Опоясывающая выцветшая расцветка, словно расцветка выпотрошенного солнца, вечно делает нереальными склоны этой горы. И все это подчиняется мимолетному сожалению — сожалению более верному, чем то, что бесполезно наполняет хрупкость моих изможденных часов.
369.
В эту металлическую эру варваров только методически чрезмерный культ наших способностей мечтать, анализировать и привлекать может служить защитой нашей личности, предохраняя ее от распада, или от ничтожества, или от того, чтобы стать такой же, как и прочие.
В наших ощущениях реально как раз то, что в них не исходит от нас. Реальность образует то, что есть общего в ощущениях. Поэтому наша индивидуальность в наших ощущениях находится лишь в ошибочной их части. Какую радость я испытал бы, если бы увидел алое солнце. Это солнце было бы полностью моим, только моим!
370.
Я никогда не сообщаю своим чувствам, что я заставлю их почувствовать… Я играю с моими ощущениями, как отчаянно скучающая принцесса со своими большими котами, юркими и жестокими…
Я внезапно закрываю внутри себя двери, через которые эти ощущения могли пройти, чтобы осуществиться. Я резко удаляю с их пути духовные предметы, которые могли бы прояснить им определенные жесты.
Короткие фразы без смысла, вставленные в разговоры, которые мы, как нам кажется, ведем; нелепые утверждения, сделанные из пепла других, которые сами по себе уже ничего не означают…
