— В вашем взгляде есть что-то от музыки, которую играют на борту корабля, посередине таинственной реки, чей противоположный берег порос лесами…
— Не говорите, что лунная ночь холодна. Я терпеть не могу лунные ночи… Есть те, кто действительно привык играть музыку лунными ночами…
— Это тоже возможно… И прискорбно, разумеется… Но в вашем взгляде действительно есть желание тосковать по чему-то… Ему не хватает чувства, которое бы выражало… Я нахожу в фальшивости его выражения множество иллюзий, что я испытал…
— Поверьте, я иногда чувствую то, что говорю, и даже несмотря на то, что я женщина, то, что я говорю взглядом…
— Не жестоки ли вы по отношению к самой себе? Действительно ли мы чувствуем то, что думаем, что чувствуем? Этот наш разговор, например, напоминает реальность? Нет. В романе он был бы недопустим.
— Это верно… Я совершенно не уверена, что говорю с вами, прошу заметить… Несмотря на то что я женщина, я создала себе обязанность быть гравюрой в книге впечатлений безумного рисовальщика… Во мне есть чрезмерно отчетливые детали… Создается впечатление чрезмерной и несколько натянутой реальности, и я это прекрасно знаю… Я полагаю, что единственное, что достойно современной женщины, это идеал, заключающийся в том, чтобы быть гравюрой. В детстве я хотела быть королевой любой масти в старой карточной колоде, которая была у меня дома… Я считала, что необходима по-настоящему сострадательная геральдика… Но в детстве нормально иметь подобные нравственные устремления… Лишь затем, в возрасте, когда все наши устремления становятся безнравственными, мы думаем об этом всерьез…
— Поскольку я никогда не говорю с детьми, я верю в их художественный инстинкт… Знаете, пока я говорю, прямо сейчас, я хочу проникнуть в сокровенный смысл того, о чем вы мне говорили… Вы извините меня?
— Не совсем… Никогда не стоит вторгаться в чувства, которые другие испытывают притворно. Они всегда слишком сокровенны… Поверьте, мне действительно больно вам признаваться в этих вещах, которые, хоть и поддельны все до одной, представляют собой настоящие лохмотья моей несчастной души… В глубине, поверьте, самое болезненное в нас то, чем мы, на самом деле, не являемся, и наши самые большие трагедии совершаются в нашем представлении о себе.
— Это совершенно справедливо… Зачем об этом говорить? Вы меня задели. Зачем лишать наш разговор его постоянной нереальности? Таков любой возможный разговор, который ведут за чаепитием красивая женщина и изобретатель ощущений.
— Да, конечно… Теперь мой черед просить прощения… Но учтите, что я была рассеяна и не заметила, что вы сказали одну правильную вещь… Сменим предмет разговора… Как же всегда поздно!.. Не сердитесь опять… Учтите, что в этой моей фразе нет совершенно никакого смысла…
— Не просите прощения, не обращайте внимания на то, о чем мы говорим… Всякий хороший разговор должен быть монологом двух человек… В конце концов, мы должны быть лишены уверенности в том, действительно ли мы с кем-то говорим или полностью воображаем себе разговор… Лучшие и самые сокровенные разговоры и особенно наименее поучительные, с нравственной точки зрения — те, что писатели вкладывают в уста двух героев своих романов… Как, например…
— Умоляю! Вы же не собирались приводить мне примеры… Это делают только в учебниках по грамматике; не знаю, помните ли вы, что мы их никогда не читали.
— Вы когда-нибудь читали учебник по грамматике?
— Никогда. Я всегда испытывала глубокое отвращение к знанию о том, как нужно говорить вещи… Единственное, что вызывало у меня симпатию в грамматиках, это исключения и плеоназмы… Избегать правил и говорить что-то бесполезное отлично подытоживает современное по своей сути поведение… Разве не так говорят?
— Совершенно верно… В грамматиках неприятно (вы уже заметили восхитительную невозможность нашего разговора на эту тему?), самое неприятное в грамматиках — это глагол, глаголы… Это слова, которые придают фразам смысл… Честная фраза всегда должна иметь возможность допускать разные смыслы… Глаголы!.. Один мой друг, покончивший с собой, — всякий раз, когда я веду сколько-нибудь долгий разговор, я заставляю покончить с собой какого-нибудь друга, — намеревался посвятить всю свою жизнь разрушению глаголов…
— А почему он покончил с собой?
— Погодите, я еще не знаю… Он стремился раскрыть и закрепить способ не заканчивать фразы так, чтобы этого не было заметно. Он имел обыкновение говорить мне, что ищет микроба значения… Он, разумеется, покончил с собой, потому что однажды обратил внимание на то, какую огромную ответственность взял на себя… Важность проблемы уничтожила его мозг… Револьвер и…
— О нет… Этого никак не может быть… Разве вы не понимаете, что револьвером никак нельзя было?.. Такой человек никогда не пускает себе пулю в лоб… Вы плохо разбираетесь в друзьях, которых у вас никогда не было… Это большой недостаток, знаете?.. Моя лучшая подруга — придуманная мной восхитительная девушка…
— Вы ладите друг с другом?
— Насколько это возможно… Но эта девушка, вы не представляете ‹…›
