Конечно, между двумя созданиями, сидевшими за чаем, этого разговора не было. Но они были так опрятно и так хорошо одеты, что было бы жаль, если бы они так не говорили… Поэтому я написал этот разговор, чтобы он у них был… Их поведение, их мелкие жесты, их озорные взгляды и улыбки, мгновения разговора, которые прокладывают промежутки в нашем ощущении существования, отчетливо сказали то, что я ложно пытаюсь передать… Когда однажды оба они будут женаты, без сомнения, каждый по отдельности — на более усердных попытках жениться друг на друге, — если они случайно взглянут на эти страницы, я верю, что они узнают то, чего так и не высказали, и всегда будут мне благодарны за то, что я так удачно выразил не только то, чем они на самом деле являются, но и то, чем они никогда не хотели быть и не знали, что являлись…
Если они меня прочтут, пусть они поверят, что именно это они на самом деле сказали. В кажущемся разговоре, в котором они друг друга слушали, так многого недоставало ‹…› — недоставало запаха времени, аромата чая, значения жеста с веткой, которую она прижимала к груди… Все это, что составило разговор, они забыли высказать… Но все это было там, и я выполняю скорее не литературную работу, а работу историка. Я восстанавливаю, дополняя… и в их глазах это извинит меня за то, что я так пристально прислушивался к тому, что они говорили и не хотели сказать.
371.
Апофеоз абсурда
Я говорю всерьез и с грустью; эта тема — не для радости, потому что радости мечты противоречивы и грустны и потому так особенно и таинственно приятны.
Иногда я бесстрастно слежу в себе за этими изумительными и нелепыми вещами, которые я не могу видеть, потому что на вид они нелогичны — мосты, ведущие неизвестно откуда неизвестно куда, дороги без начала и конца, перевернутые пейзажи ‹…› — абсурд, нелогичность, противоречивость, все то, что нас отрывает и отдаляет от реальности и от ее бесформенной свиты практических мыслей и человеческих чувств и стремлений к полезным и плодотворным действиям. Абсурд, несмотря на тоску, помогает достичь того состояния души, которое начинается с ощущения сладостного неистовства мечтаний.
И я обретаю неизвестно какой способ видеть эти абсурды — я не могу этого объяснить, но я вижу эти вещи, которые зрению недоступны.
372.
Апофеоз абсурда
Обратим жизнь в абсурд, от востока и до запада.
373.
Жизнь — это экспериментальное путешествие, совершаемое поневоле. Это путешествие духа сквозь материю, и, поскольку путешествует дух, мы живем именно в нем. Поэтому есть созерцательные души, которые живут более насыщенной, более пространной, более бурной жизнью, чем те, что живут вовне. Результат — это всё. То, что было прочувствовано, было тем, что было прожито. От сна пробуждаешься таким же усталым, как от зримого труда. Никогда не проживаешь столько, как когда много думаешь.
Тот, кто находится в углу бальной залы, где все мы танцуем. Он видит все, и, поскольку он все видит, он все проживает. Поскольку все, вкратце и в конечном счете, является нашим ощущением, соприкосновение с телом равноценно его созерцанию или даже простому воспоминанию о нем. Поэтому я танцую, когда вижу, как танцуют другие. Я говорю, как английский поэт, который, лежа на траве вдали, рассказывал о трех жнецах, созерцаемых им: «Мне кажется, с косцами я иду / Четвертым на нелегкую страду»[41].
Все это, что говорится так, как чувствуется, приходит в связи с большой усталостью, на вид беспричинной, которая сегодня внезапно охватила меня. Я чувствую себя уже не только уставшим, но и опечаленным, и эта печаль мне тоже неведома. От томления я вот-вот расплачусь — не слезами, которыми плачут, а слезами, которые подавляют, слезами, порожденными недугом души, а не ощущаемой болью.
Я столько прожил не живя! Я столько передумал не думая! Надо мной довлеют миры застывшего насилия, пережитых приключений без движения. Мне надоело то, чего у меня никогда не было и не будет, мне опостылели несуществующие боги. Я несу с собой раны, полученные во всех сражениях, которых я избежал. Мое мышечное тело перемолото усилием, которое я и не думал совершать.
Тусклое, немое, ничтожное… В вышине раскинулось небо мертвого, несовершенного лета. Я смотрю на него, как если бы его там не было. Я просыпаю то, о чем думаю, я лежу на ходу, страдаю не чувствуя. Я томим великой ностальгией по ничему, ничему, как высокое небо, которого я не вижу и на которое безлично смотрю.
374.
В отчетливом совершенстве дня застыл, тем не менее, воздух, напоенный солнцем. Это не нынешнее давление грядущей грозы, не недомогание недобровольных тел, не смутная тусклость по-настоящему голубого неба. Это ощутимая неуклюжесть намека на досуг, перо, легко касающееся засыпающего лица. Это раннее, но уже зрелое лето. Оно внушает тягу к полям даже тем, кому они не нравятся.
