Если бы я стал другим, я думаю, для меня это был бы счастливый день, потому что я почувствовал бы это не думая. Я бы завершил с радостью предвкушения мою нормальную работу — которая каждый день представляется однообразно ненормальной. Договорившись с друзьями, сел бы в машину до Бенфики. Мы бы отужинали на закате солнца, среди садов. Радость, которую мы испытывали бы, была бы частью пейзажа, и все, кто нас видел бы, признавали бы ее таковой.
Однако, поскольку это я, я немного наслаждаюсь той малостью, что заключается в том, чтобы представлять себе этого другого. Да, сразу после он-я под навесом или деревом съест вдвое больше того, что я обычно ем, выпьет вдвое больше того, что я решаюсь выпить, будет смеяться вдвое дольше того, сколько я могу представить. Сразу после он, сейчас я. Да, на мгновение я стал другим: я увидел, пережил — в другом — эту скромную человеческую радость, состоящую в том, чтобы существовать как животное в рубашке с рукавами. Велик этот день, который внушил мне такие грезы! Все сине и возвышенно в вышине, как моя скоротечная мечта стать здоровым посыльным в лавке, наслаждающимся досугом на закате дня.
375.
Поле — это то, где нас нет. Там, только там есть настоящие тени и настоящие деревья.
Жизнь есть колебание между восклицанием и вопросом. В сомнении есть последняя точка.
Чудо — это леность Бога или, скорее, леность, которую мы приписываем ему, изобретая чудо.
Боги суть воплощение того, чем мы никогда не сможем стать.
Усталость от всех предположений…
376.
Легкое опьянение от слабой лихорадки, когда ощущаешь вялое холодное пронизывающее неудобство в ноющих костях снаружи и горячее неудобство в глазах, под пульсирующими висками — я люблю это неудобство, как раб любимого тирана. Оно дарит мне ту дрожащую надломанную пассивность, в которой я созерцаю образы, захожу за углы идей и запутываюсь в чередовании чувств.
Думать, чувствовать, хотеть — все становится одним запутанным целым. Верования, ощущения, воображаемые и действительные вещи перепутаны, подобны смешанному на полу содержимому нескольких перевернутых ящиков.
377.
В ощущении выздоровления, особенно если недуг, ему предшествовавший, неблагоприятно отразился на нервах, есть что-то вроде грустной радости. Бывает осень в переживаниях и мыслях или, скорее, одно из тех начал весны, которые, за исключением того, что листья не опадают, в воздухе и небе подобны осени.
У усталости приятный вкус, и приятность этого вкуса немного болит. Мы чувствуем себя немного в стороне от жизни, хотя и оставаясь в ней, как на веранде жилого дома. Мы созерцаем не думая, чувствуем, не испытывая переживаний, которые можно определить. Воля спокойно отдыхает, потому что в ней нет необходимости.
Именно тогда некие воспоминания, некие надежды, некие смутные желания медленно поднимаются по круче сознания, как праздные экскурсанты, которых видно с вершины горы. Воспоминания о никчемных вещах, надежда на вещи, чье отсутствие не причинило боли, желания, которые были совершенно лишены неистовства природы или передачи и которые никогда не могли желать существовать.
Когда день подлаживается к этим ощущениям, как день сегодняшний — будучи летним, он наполовину затуманен синевой, и дует неясный ветер, который, не будучи теплым, почти пробирает холодом, — тогда это состояние души обостряется в том, о чем мы думаем, что чувствуем, как переживаем эти впечатления. Не то чтобы наши воспоминания, надежды, желания стали яснее. Но чувствуешь больше, и все в своей неопределенной целостности нелепым образом слегка давит на сердце.
В это мгновение во мне есть что-то далекое. Действительно, я нахожусь на веранде жизни, но не совсем этой жизни. Я нахожусь над ней и вижу ее оттуда, откуда вижу. Она раскинулась передо мной, спускаясь ступенями и соскальзывая, словно иной пейзаж, до дыма, курящегося над белыми деревенскими домами в долине. Закрывая глаза, я продолжаю видеть, потому что не вижу. Если я их открою, я больше ничего не увижу, потому что не видел. Я весь — смутная ностальгия, но не по прошлому и не по будущему: я — ностальгия по настоящему, безымянная, пространная и непонятая.
378.
Классификаторы вещей, то есть те люди науки, чья наука заключается в одном лишь классифицировании, как правило, не ведают, что классифицируемое бесконечно и потому его невозможно классифицировать. Но меня изумляет то, что они игнорируют существование неведомого классифицируемого, атрибутов души и сознания, которые находятся в зазорах знания.
Возможно, из-за того что я слишком много думаю или слишком много мечтаю, правда в том, что я не провожу различия между существующей реальностью и мечтой, которая представляет собой реальность несуществующую. Так, в мои размышления о небе и земле я вставляю то, что не блестит на солнце и на что не наступить ногой — текучие чудеса воображения.
