Я золочу себя предполагаемыми закатами, но предполагаемое живо в предположении. Я радуюсь воображаемому ветру, но воображение живет, когда воображаешь. Моя душа расположена к различным гипотезам, но у этих гипотез есть собственная душа, и потому они дарят мне ту душу, что у них есть.
Не существует проблем, кроме проблемы реальности, которая нерешаема и жива. Что знаю я о разнице между деревом и мечтой? Я могу коснуться дерева; я знаю, что у меня есть мечта. Что это на самом деле?
Что это? Это я, который, один в пустынной конторе, может жить, воображая без ущерба для разума. Мои размышления не прерываются, даже когда я думаю об оставленных папках и об отделе посылок с его бумагами и мотками веревок. Я сижу не на моем высоком табурете, а откинувшись, благодаря будущему повышению, на стуле Морейры с круглыми подлокотниками. Возможно, под влиянием места я проникаюсь рассеянностью. Очень жаркие дни наводят сон; я сплю без сна из-за отсутствия сил. И потому я размышляю таким образом.
379.
Болезненный интервал
Меня уже утомляет улица, хотя нет, не утомляет — в жизни все есть улица. Напротив есть кабак, который я вижу, если смотрю через правое плечо; и напротив же есть монастырь, который я вижу, если смотрю через левое плечо; а посередине, где я ничего не увижу, если не развернусь полностью, обувщик наполняет размеренным звуком вестибюль конторы Африканской Компании. Другие этажи не определены. На четвертом этаже есть пансион, говорят, безнравственный, но это, как и все прочее, есть жизнь.
Устал ли я от улицы? Я устаю, только когда думаю. Когда я смотрю на улицу или чувствую ее, я не думаю; я работаю с большим внутренним отдохновением, будучи последним в этом углу, письмоводительским никем. У меня нет души, ни у кого нет души — в просторном помещении конторы все есть работа. Там, где наслаждаются миллионеры, тоже есть работа, всегда отстраненная от них и тоже нет души. От всего остается какой-нибудь поэт. Быть может, от меня останется одна фраза, что-то сказанное, о чем сказали бы «хорошо сделано!», как цифры, которые я переписываю в книгу всей моей жизни.
Я думаю, что никогда не перестану быть помощником бухгалтера на складе тканей. Со свирепой искренностью я желаю никогда не дорасти до бухгалтера.
380.
Уже давно — не знаю, много дней или много месяцев — я не записываю никакие впечатления; я не думаю и потому не существую. Я забыл, кто я есть; я не умею писать, потому что не умею быть. Из-за уклончивой дремоты я стал другим. Узнать, что я не помню, значит проснуться.
Я на время лишился чувств, выпав из моей жизни. Я возвращаюсь в сознание, не помня, кто я есть, а память о том, кем я был, пострадала оттого, что ее прервали. Во мне присутствует запутанное представление о неведомом промежутке, напрасное усилие части памяти, стремящейся найти другую часть. Мне не удается восстановить себя. Если я живу, то я забыл, что знаю об этом.
И не то чтобы этот первый день ощутимой осени — первый день несвежего холода, который облекает умершее лето в меньшее количество света — давал мне, в отчужденной прозрачности, ощущение мертвого замысла или ложного стремления. И не то чтобы в этой интерлюдии утраченных вещей не было неясных следов бесполезной памяти. Есть тоска, более болезненная, чем эти следы, от попыток вспомнить то, чего не помнишь, уныние оттого, что сознание потеряло среди водорослей или тростников, на берегу неизвестно чего.
Я знаю, что в чистый и неподвижный день положительное голубое небо не так ясно, как глубокая синева. Я знаю, что солнце, неопределенно менее золотистое, чем прежде, золотит стены и окна влажными отблесками. Я знаю, что еще спит прохлада в неопределенном городе, хотя нет ветра или бриза, который бы о ней напоминал и ее отрицал. Я знаю все это, не думая и не желая, и чувствую сон лишь от воспоминания и ностальгию лишь от непокоя.
Бесплодный и далекий, я выздоравливаю от недуга, которым не страдал. Бодрый от пробуждения, я готовлю себя к тому, на что не осмеливаюсь. Что за сон не дал мне спать? Что за лесть не пожелала со мной говорить? Как хорошо быть другим, делая этот холодный глоток могучей весны! Как хорошо хотя бы подумать об этом, лучше жизни, в то время как вдали, в припомненном образе темно-зеленый тростник склоняется над рекой, хотя нет ветра!
Сколько раз, вспоминая, кем я не был, я представляю себя молодым и забываю! И были другими пейзажи, которых я никогда не видел; они были новыми и при этом не были пейзажами, которые я на самом деле видел! Какая мне разница? Я оказался среди случайностей и промежутков и, пока солнце наполняет день своей свежестью, в закате, который я вижу, хотя его нет, спит темный тростник у реки.
381.
