Никто еще не определил, что есть тоска, таким языком, который понял бы тот, кто ее не испытывал. То, что одни называют тоской, является не более чем скукой; то, что другие называют ею, есть не более чем неудобство; третьи же называют тоской усталость. Но тоска, хотя и сопричастна усталости, проистекает и от неудобства, и от скуки и вбирает их, как вода вбирает водород и кислород, из которых состоит. Она включает их, но на них не похожа.
Если одни придают тем самым тоске ограниченный и неполный смысл, другие наделяют ее значением, которое в некотором отношении выходит за ее рамки — например, когда называют тоской внутреннее и духовное отвращение к разнообразию и нечеткости мира. То, что заставляет зевать, есть скука; то, что заставляет сменить положение, есть неудобство; то, что не дает двигаться, есть усталость — ничто из этого не является тоской, но не является ею и глубокое чувство пустоты вещей, вследствие которого неудовлетворенное устремление освобождается, разочарованная тревога поднимается и в душе образуется зародыш, из которого рождается мистик или святой.
Да, тоска — это скука, порожденная миром, неудобство, созданное жизнью, усталость от прожитого; тоска — это действительно плотское ощущение пространной пустоты вещей. Но тоска — это нечто большее, это скука, порожденная другими мирами, существуют они или нет; неудобство от необходимости жить, пусть даже иным, пусть даже иначе, пусть даже в другом мире; усталость не только от вчерашнего дня и от дня сегодняшнего, но и от завтрашнего, от вечности, если она есть, и от небытия, если им является вечность. И не от пустоты вещей и существ болит душа, охваченная тоской: она болит и от пустоты чего угодно другого, что не является вещами или существами, от пустоты самой души, которая чувствует пустоту, чувствует себя пустой, и сердится, и отвергает себя.
Тоска — это физическое ощущение хаоса и того, что все есть хаос. Скучающий, испытывающий неудобство или усталость человек чувствует себя заточенным в тесную камеру. Испытывающий отвращение к тесноте жизни чувствует себя словно в наручниках в большой камере. Но тот, кто испытывает тоску, чувствует себя заточенным в заурядной свободе в бесконечной камере. Над тем, кто скучает или чувствует неудобство или усталость, могут рухнуть стены камеры и погрести его под собой. С того, кому противна малость мира, могут спасть наручники, и он сможет убежать; либо он будет страдать оттого, что не может от них избавиться, и, чувствуя боль, снова начать жить без отвращения. Но стены бесконечной камеры не могут нас погрести, потому что не существуют; даже наручники не могут оживить нас при помощи причиняемой ими боли, потому что никто их на нас не надевал.
И именно это я чувствую на фоне спокойной красоты этого вечера, который непреходяще подходит к концу. Я смотрю на высокое и ясное небо, где смутные розовые вещи, словно тени облаков, образуют неосязаемую перину окрыленной и далекой жизни. Я опускаю глаза к реке, где вода, лишь немного подрагивая, отливает такой синевой, что в ней словно отражается самое глубокое небо. Я вновь возвожу глаза к небу: среди той смутной расцветки, что истрепливается без лохмотьев в невидимом воздухе, уже есть ледяной оттенок тусклой белизны, как если бы что-то из того высокого и заурядного, что есть там, испытывало собственную материальную тоску, невозможность быть тем, что оно есть, как невесомое тело тревоги и опустошенности.
Но что? Что есть в высоком воздухе, помимо высокого воздуха, который не является ничем? Что есть в небе большего, чем цвет, который ему не принадлежит? Что есть в этих лохмотьях меньшего, чем облака, в которых я уже сомневаюсь, помимо материально второстепенных отблесков света уже покорившегося солнца? Что есть во всем этом, кроме меня? О, но тоска есть только это, только это. Ведь то, что есть во всем этом — в небе, земле, мире, — это лишь я!
382.
Я достиг той точки, когда тоска становится личностью, воплощенным вымыслом моего сосуществования со мной.
383.
Внешний мир существует, как актер на сцене: он там, но является чем-то иным.
384.
И все есть неизлечимая болезнь.
Праздность чувств, неудовольствие от необходимости не уметь ничего делать, неспособность действовать, словно ‹…›
385.
Туман или дым? Поднимался от земли или спускался с неба? Неизвестно: это было больше похоже на недуг воздуха, чем на нисхождение или испарение. Иногда это казалось больше болью в глазах, чем реальностью природы.
Чем бы это ни было, по всему пейзажу разливалось мутное беспокойство, сотканное из забвения и затухания. Как если бы тишина недоброго солнца сочла своим какое-то несовершенное тело. Можно было бы сказать, что должно было что-то произойти и что повсюду было некое чутье, из-за которого видимое скрывалось.
