С тех пор как я, насколько могу, размышляю и наблюдаю, я замечаю, что люди ни в чем не знают истины или нисколько не согласны в том, что является действительно возвышенным в жизни или полезным в проживании ее. Самая точная наука — математика, живущая в заточении собственных правил и законов; да, ее применение полезно для прояснения других наук, но она проясняет то, что они открывают, а не помогает открыть. В других науках очевидно и общепринято лишь то, что никак не влияет на возвышенные цели жизни. Физика прекрасно знает, какой у железа коэффициент расширения; но не знает, какова подлинная механика строения мира. И чем выше мы поднимаемся в том, что мы желали бы знать, тем больше мы опускаемся в то, что мы знаем. Метафизика, которая была бы наилучшим критерием, потому что она и только она направлена к высшим целям истины и жизни, является не научной теорией, а лишь грудой кирпичей, образующих в тех или иных руках бесформенные дома, которые не скрепляет никакой связующий раствор.
Также я замечаю, что между жизнью людей и жизнью животных нет иной разницы, кроме способа обманывать себя или игнорировать жизнь. Животные не ведают, что творят: они рождаются, растут, живут, умирают без мышления, отраженного или действительно относящегося к будущему. Но сколько людей живут иначе? Все мы спим, и разница заключается лишь в снах, в уровне и качестве сновидений. Возможно, смерть пробуждает нас, но и на это нет иного ответа, чем тот, что дает вера тем, для кого верить значит иметь, надежда тем, для кого желать значит обладать, милосердие тем, для кого давать значит получать.
В этот холодный грустный зимний день льет дождь, как если бы он лил так же однообразно с первой страницы мира. Льет дождь, и мои чувства, словно подчинившись дождю, обращают свой тяжелый взгляд на землю города, по которой течет вода, ничего не питающая, ничего не омывающая, ничем не радующая. Льет дождь, и я внезапно чувствую безмерный гнет оттого, что я — животное, которое не знает, чем является, воображает мысли и переживания и, забившись, словно в каморку, в пространственную область бытия, довольствуется скудным теплом, словно вечной истиной.
392.
Народ — славный малый.
Народ никогда не бывает человечным. Самое основное в народном существе — это внимание, обращенное исключительно к своим интересам, и тщательное исключение чужих интересов настолько, насколько это возможно.
Когда народ утрачивает традицию, это означает, что разорвалась социальная связь; а когда разрывается социальная связь, оказывается, что разрывается социальная связь между меньшинством и народом. А когда разрывается связь между меньшинством и народом, приходит конец искусству и подлинной науке, прекращают действовать основные побуждения, из которых проистекает цивилизация.
Существовать значит отрицать себя. Что есть я сегодня, живущий сегодня, если не отрицание того, чем я был вчера, того, кем я был вчера? Существовать значит опровергать себя. Нет ничего более символичного в жизни, чем те сообщения в газетах, которые сегодня опровергают то, о чем эти же газеты сообщили вчера.
Хотеть значит не мочь. Кто что-то смог, захотел сделать это что-то только после того, как сделал. Тот, кто хочет, никогда не сможет сделать, потому что он теряется в желании. Я считаю, что это основополагающие принципы.
393.
…Обыденные, как цели жизни, которую мы проживаем, цели, которых мы даже не желали.
Большинство людей, если не все, живет обыденной жизнью, обыденной во всех ее радостях и обыденной почти во всех ее болях, за исключением тех, которые зиждутся на смерти, потому что в них участвует Тайна.
Я слышу шумы, которые, просачиваясь сквозь мое невнимание, текуче и разрозненно вздымаются, словно набегающие друг на друга случайные волны, прибывающие из другого мира: крики продавцов, продающих что-то природное вроде овощей или что-то общественное вроде лотереи; круглый скрежет колес — быстрые подскакивающие телеги и машины; автомобили, которые больше слышно в движении, чем на поворотах; вытряхивание каких-то тканей в каком-то окне; свист мальчика; хохот на верхнем этаже; металлический стон трамвая на другой улице; то смешанное, что возникает из поперечных улиц; подъемы, спуски, молчание разнообразных движений; глухие раскаты транспорта; какие-то шаги; начала, середины и завершения разговоров — и все это существует во мне, спящем в мыслях об этом, словно камень среди травы, в некотором смысле подглядывающий за тем, что происходит вокруг.
Затем, со стороны, внутри дома эти звуки сливаются с другими: шаги, тарелки, метла, прерванное пение (почти что фаду); запланированная вечеринка на балконе; раздражение оттого, что чего-то не хватает на столе; просьба передать сигареты, оставшиеся на комоде, — все это реальность, анафродизиаковая реальность, которая не проникает в мое воображение.
