Как бы мало мы этого ни желали, мы — рабы времени, его цветов и форм, подданные неба и земли. Тот из нас, кто больше прячется в себе самом, презирая то, что его окружает, не плутает по одним тем же путям, когда идет дождь и когда небо ясно. Непонятные превращения, ощущаемые, быть может, лишь в глубине абстрактных чувств, осуществляются потому, что дождь идет или прекратился, ощущаются не ощущаясь, потому что время ощутилось не ощутившись.
Каждый из нас — разнообразие, пространность, множество себя самого. Поэтому тот, кто презирает окружающее, — не тот же самый, кто радуется ему или страдает. В обширной колонии нашего бытия есть люди разных видов, которые думают и чувствуют по-разному. В то самое мгновение, когда я пишу во время положенного отдыха от сегодняшней неутомительной работы, я — тот, кто внимательно пишет, тот, кто доволен тем, что не должен работать в этот час, тот, кто видит небо снаружи, не видимое отсюда, тот, кто думает обо всем этом, тот, кто чувствует, что тело довольно, а руки все еще неопределенно холодны. И весь этот мой мир чуждых друг другу людей отбрасывает, словно разнообразная, но плотная толпа, одну тень — это спокойное пишущее тело, которым я склоняюсь, стоя над высоким письменным столом Боржеша, к которому я подошел, чтобы забрать одолженную ему промокательную бумагу.
397.
Среди домов, в чередованиях света и тени — или, скорее, света и меньшего света — на город льется утро. Кажется, что оно наступает не от солнца, а от города и что свет сверху отделяется от стен и крыш — не от них физически, а от того, что они там находятся.
Я чувствую, чувствуя его, большую надежду; но признаю, что надежда эта литературна. Утро, весна, надежда — они связаны музыкально единым мелодическим устремлением; они связаны душевно, общей памятью об одинаковом устремлении. Нет: если я наблюдаю за самим собой, как наблюдаю за городом, я признаю, что я должен надеяться на окончание этого дня, как и всех прочих дней. (Разум тоже видит зарю.) Надежда, которую я возложил на него, если она была, не была моей; это была надежда людей, проживающих проходящее время — их внешнее понимание я воплотил в это мгновение, сам того не желая.
Надеяться? На что мне надеяться? День не обещает мне большего, чем день, и я знаю, что он протекает и заканчивается. Свет оживляет меня, но не улучшает, ведь я уйду отсюда таким же, каким пришел сюда — я буду старше на несколько часов, веселее будет ощущение, грустнее мысль. В том, что рождается, мы можем чувствовать то, что рождается, и мыслить о том, что должно умереть. Теперь, под просторным и высоким светом, городской пейзаж подобен полю с домами — он естествен, широк, разнообразен. Но, даже глядя на все это, смогу ли я забыть, что существую? Внутри мое осознание города является моим осознанием себя.
Внезапно я вспоминаю себя ребенком, когда я видел, как не могу видеть сегодня, утро, сияющее над городом. Тогда оно сияло не для меня, а для жизни, потому что тогда я (не будучи сознательным) был жизнью. Я видел утро и радовался; сегодня я вижу утро и радуюсь и грущу… Ребенок остался, но умолк. Я вижу, как видел раньше, но из-за глаз я вижу себя видящего; и только поэтому передо мной затмевается солнце, и зелень деревьев стареет, и цветы увядают, еще не появившись. Да, некогда я был здешним; сегодня, к каждому пейзажу, каким бы новым он для меня ни был, я возвращаюсь, словно посторонний, гость и паломник его представления, чуждый тому, что вижу и слышу, постаревший от самого себя.
Я уже все видел, даже то, чего никогда не видел и чего никогда не увижу. В моих жилах бежит даже самый ничтожный из будущих пейзажей, и тревога оттого, что мне придется видеть его снова, становится для меня предвосхищением однообразия.
И когда я склоняюсь над перилами балкона, наслаждаясь днем над меняющимися объемами всего города, лишь одна мысль наполняет мою душу — сокровенное желание умереть, покончить, не видеть больше свет ни над каким городом, не думать, не чувствовать, оставить позади, словно оберточную бумагу, ход солнца и течение дней, снять, словно тяжелый костюм у изголовья кровати, недобровольное усилие бытия.
398.
Я интуитивно считаю, что для таких созданий, как я, никакие материальные обстоятельства не могут быть благоприятными, ни одна жизненная ситуация не может иметь благоприятного исхода. Хотя я отчуждаюсь от жизни и по другим причинам, эта причина также способствовала моему отчуждению. Те совокупности обстоятельств, которые для заурядных людей делали бы успех неизбежным, приносят любой другой результат, неожиданный и неблагоприятный, когда дело касается меня.
Из этой констатации во мне порой рождается болезненное впечатление божественной враждебности. Мне кажется, что только вследствие сознательного тасования фактов таким образом, чтобы они стали пагубными для меня, со мной могла произойти та череда несчастий, которая определяет мою жизнь.
