Из всего этого вытекает, что я никогда не прилагаю ни к чему усилий, чрезмерных по отношению к моим возможностям. Пусть судьба, если захочет, побудет со мной. Я слишком хорошо знаю, что самое большое усилие с моей стороны не позволит достичь того, чего достигли бы другие. Поэтому я предаю себя судьбе, не надеясь получить от нее многое. К чему?
Мой стоицизм представляет собой органическую потребность. Я стараюсь уберечь себя от жизни. Поскольку никакой стоицизм не обходится без строгого эпикурейства, я желаю, когда это возможно, сделать так, чтобы мои невзгоды меня развлекали. Я не знаю, насколько у меня это получается. Я не знаю, насколько у меня вообще получается что-либо. Не знаю, насколько что-либо может получиться…
Там, где другой победил бы не за счет усилий, а вследствие неизбежности обстоятельств, я не побеждаю и не смогу победить ни из-за этой неизбежности, ни из-за этих усилий.
Возможно, духовно я родился в короткий зимний день. В моем бытии рано наступила ночь. Только в отчаянии и душевном надломе я могу осознавать свою жизнь.
По сути, ничто из этого не является стоическим. Лишь в словах присутствует благородство моего страдания. Я жалуюсь, словно больная служанка. Я страдаю, как домохозяйка. Моя жизнь совершенно ничтожна и совершенно грустна.
399.
Как Диоген у Александра, я попросил у жизни, чтобы она просто не отбирала у меня солнце. У меня были желания, но мне было отказано в причине их иметь. То, что я нашел, скорее стоило бы найти по-настоящему. Сон ‹…›
На прогулке я сочиняю идеальные фразы, которые потом не могу вспомнить дома. Я не знаю, является ли невыразимая поэзия этих фраз частью того, чем они были, или частью того, чем они никогда не были…
Я колеблюсь во всем, часто не зная почему. Сколько раз я ищу, словно прямую линию, мне присущую, воспринимая ее в уме как идеальную прямую линию, кратчайшее расстояние между двумя точками. Я никогда не обладал искусством вести активную жизнь. Я всегда допускал ошибки в жестах, в которых никто не ошибается; другие родились, чтобы делать то, что я всегда пытался не переставать делать. Я всегда стремился достичь того, что другие получали почти не желая. Между мной и жизнью всегда были матовые стекла: я их не видел и не осязал; я не жил этой жизнью или в этой плоскости, я был блужданием того, чем хотел быть, моя мечта началась в моей воле, моя цель всегда была первым притворством того, чем я никогда не был.
Я никогда не знал, была ли избыточной моя чувствительность для моего ума или мой ум — для моей чувствительности. Я всегда задерживался, не знаю, в уме или в чувствительности, возможно и в том, и в другом, или в них самих задерживалось что-то третье.
Те, кто мечтает об идеалах — социалисты, альтруисты, гуманисты всех родов, — у меня вызывают физическую тошноту в желудке. Они идеалисты без идеала. Они мыслители без мыслей. Они хотят поверхности жизни вследствие неизбежности грязи, которая плавает на поверхности воды и считает себя красивой, потому что на поверхности воды тут и там плавают еще и ракушки.
400.
Держать в руках дорогую сигару и сидеть с закрытыми глазами: вот что значит быть богатым.
Как тот, кто посещает места, где провел юность, я, закуривая дешевую сигарету, полноценно возвращаюсь в те места моей жизни, в которых я имел обыкновение их курить. И благодаря легкому вкусу дыма все прошлое оживает во мне. В другие разы это будет какая-нибудь сладость. Обыкновенная шоколадная конфета разрушает порой мне нервы обилием воспоминаний, которые их сотрясают. Детство! И кусая ее зубами, которые впиваются в темную и мягкую массу, я наслаждаюсь моей скромной радостью веселого товарища оловянных солдатиков, всадника со случайной тростью, становящейся моим конем. Мои глаза наполняются слезами, и к вкусу шоколада примешивается мое минувшее счастье, мое прошедшее детство, и я сладострастно отдаю себя во власть нежности моей боли.
И простота этого вкусового ритуала не делает его менее торжественным.
Но именно сигаретный дым, подобно духу, восстанавливает мои минувшие мгновения. Он лишь едва касается осознания того, что у меня есть нёбо. Поэтому он насыщеннее и точнее переносит меня в те часы, когда я умер, делает далекие часы присутствующими, более расплывчатыми, когда они меня обволакивают, более возвышенными, когда я придаю им телесный облик. Сигарета с ментолом, дешевая сигара покрывают нежностью некоторые пережитые мною мгновения. С какой тонкой достоверностью вкуса-аромата я восстанавливаю мертвые декорации и вновь придаю им цвета прошлого, настолько пропитанного восемнадцатым веком из-за лукавого и усталого отдаления, настолько пропитанного средневековьем из-за своей непоправимой утраченности.
401.
