Легкие шаги горничной в туфлях без задника, которые я представляю с ало-черным шнуром; и если я так их представляю, звук обретает нечто от ало-черного шнура; уверенные, твердые шаги сапог сына хозяина дома, который уходит и громко прощается, захлопывая дверь и обрывая тем самым эхо слога «ка», следующего за «по»; покой, как если бы мир кончался на этом высоком пятом этаже; звуки посуды, которую собираются мыть; струящаяся вода; «так я тебе не сказала, что…» И тишина, свистящая с реки.
Я впадаю в дрему, переваривая и представляя. У меня есть время между синестезиями. И чудесно думать, что я не хотел бы — если бы меня сейчас спросили и я бы ответил — лучшей краткой жизни, чем эти медленные минуты, это отсутствие мышления, переживаний, действия, почти ощущений, этот закат, рожденный из разрозненной воли. И тогда я размышляю, почти не думая, над тем, что большинство людей, если не все, живет так, громче или тише, замерев или шагая, но с тем же оцепенением по отношению к конечным целям, с тем же отказом от собственных устремлений, с тем же ощущением жизни. Всякий раз, когда я вижу кошку, греющуюся на солнце, она напоминает мне человечество. Всякий раз, когда я вижу спящего, я вспоминаю, что все есть сон. Всякий раз, когда кто-нибудь рассказывает мне, что он увидел во сне, я думаю, не думает ли он, что только и делал, что видел сны. Шум на улице нарастает, как если бы открылась дверь, и звенит звонок.
Ничего не произошло, потому что дверь сразу закрылась. Шаги утихли в конце коридора. Вымытые тарелки поднимают голос воды, а посуда ‹…› Проезжает грузовик, заставляя вибрировать донья, и когда все заканчивается, я отрываюсь от мыслей.
394.
И так же, как я мечтаю, я размышляю, если хочу, потому что это лишь другая разновидность мечтаний.
Принц лучших часов, некогда я был твоей принцессой и мы любили друг друга любовью другого рода, память о которой причиняет мне боль.
395.
Нежный и чарующий, час чернел, как черная чарка. Разумеется, в гороскопе нашей встречи взаимные выгоды достигали высшей точки. Неопределенная материя сна была столь шелковистой и тонкой, что проникала в наше осознание чувств. Полностью иссякло, словно какое угодно лето, наше терпкое понимание того, что жить не стоит. Возрождалась та весна, о которой мы, пусть и заблуждаясь, могли думать, что она у нас была. Умаляя наше сходство, пруды среди деревьев жаловались так же, как и розы в раскрытых клумбах, и неопределенная мелодия жизни — все безответственно.
Не стоит предчувствовать не зная. Все будущее представляет собой туман, который нас окружает, и завтра похоже на сегодня, когда просматривается. Мои судьбы — паяцы, которых бросил караван, причем не под лунным светом, а лишь при свете улиц, когда листва шелестела от ветра, а мы в неясный час прислушивались к ее шелесту. Далекий пурпур, ускользающие тени, всегда незавершенный сон и отсутствие веры в то, что его довершит смерть, лучи угасающего солнца, лампа в доме на склоне, тревожная ночь, запах смерти среди одиноких книг, пока снаружи течет жизнь, деревья, пахнущие зеленью в безбрежной ночи, больше усыпанной звездами с другой стороны горы. Так все твои скорби слились в благотворный союз; твои скупые слова нарекли королевским отплытие; никогда не вернется ни один корабль, даже настоящий, а дым жизни размыл очертания всего, оставив лишь тени и оправы, тяготы вод в гибельных озерах среди самшита в калитках Ватто[42] (видимых издалека), тревогу и никогда больше. Тысячелетия — лишь те, которых ты достигнешь, но у дороги нет поворотов, и поэтому ты никогда не сможешь прибыть. Чаши только лишь для неизбежной цикуты — она не только для тебя, но и для жизни всех и даже для фонарей, отступлений, неясных крыльев, которые только слышно, и в размышлении беспокойной, придушенной ночью, которая минута за минутой поднимается над собой и продвигается сквозь свою тревогу. Желтое, черно-зеленое, сине-любовное — все мертво, душа моя, все мертво, и все корабли — тот неотправившийся корабль! Молись за меня, возможно, Бог существует потому, что ты за меня молишься. Тихий, далекий источник, неясная жизнь, дым, гаснущий в доме, на который опускается ночь, зловещая память, далекая река… Дай мне поспать, дай мне забыться, владычица Неясных Намерений, Мать Ласк и Благословений, не примиряемых с существованием…
396.
После того как последние дожди покинули небо и остались на земле — чистое небо, влажная и блестящая земля — большая ясность жизни, которая вместе с синевой вернулась в вышину и в принесенной водой свежести возрадовалась внизу, оставила свое небо в душах, свою свежесть в сердцах.
