Я создал для себя, радуясь бесчестью, великолепие боли и угасания. Я не превратил свою боль в поэму, я превратил ее в шествие. Из окна внутри меня я ошеломленно созерцаю кроваво-красные закаты, неясные сумерки беспричинных болей, под покровом которых вышагивают в процессиях моей потерянности опасности, тяготы, неудачи моей врожденной неспособности существовать. Ребенок, которого из меня ничто не вытравило, в пеленках и охваченный жаром, все еще наблюдает за цирком, который я себе дарю. Он смеется над паяцами, которых не существует за пределами цирка; смотрит на фокусников и акробатов глазами того, кто видит в них всю жизнь. И так, без радости, но довольный, в четырех стенах моей комнаты, невинно спит со своей жалкой, некрасивой и истасканной ролью вся нежданная тревога человеческой души, переливающаяся через край, все безутешное отчаяние покинутого Богом сердца.
Я шагаю не по улицам, а по своей боли. Выстроившиеся в ряд дома — это непонимающие, которые окружают меня в душе; ‹…› мои шаги звучат на прогулке, как нелепый звон по покойному, как пугающий звук в окончательной ночи, как квитанция или клетка.
Я отделяюсь от себя и вижу, что я — дно колодца.
Умер тот, кем я никогда не был. Забыл Бога тот, кем я должен был быть. Лишь пустая интерлюдия.
Если бы я был музыкантом, я бы написал свой похоронный марш, еще как написал бы!
402.
Суметь перевоплотиться в камень, в пылинку — мою душу терзает это желание.
Всякий раз я нахожу все меньше вкуса во всем, даже в том, чтобы не находить ни в чем вкуса.
403.
Я не нахожу себе смысла… Жизнь гнетет… Все переживания для меня чрезмерны… Мое сердце — привилегия Бога… В каких шествиях я участвовал, что усталость от неизвестно какой роскоши убаюкивает мою ностальгию?
И какие балдахины? Какие последовательности звезд? Какие ирисы? Какие флажки? Какие витражи?
Из-за какой тайны под сенью деревьев прошли лучшие фантазии, которые в этом мире так вспоминают о водах, кипарисах и самшитах и находят балдахины для своих шествий только в последствиях своего воздержания?
Калейдоскоп
Не говори… Тебя слишком много… Мне неприятно тебя видеть…
Когда ты станешь лишь моей ностальгией? До тех пор сколькими ты не станешь! А моя необходимость считать, что я могу тебя видеть, это лишь старый мост, по которому никто не проходит… Жизнь в этом и состоит. Другие бросили весла… Нет больше дисциплины в когортах… Утром, под звон копий, ушли рыцари… Твои замки остались, надеясь опустеть… Никакой ветер не покинул верхушки рядов деревьев… Бесполезные портики, спрятанная утварь, предвестия пророчеств — это принадлежит простертым сумеркам в храмах и не сейчас, когда мы встречаемся, потому что у лип нет иных причин отбрасывать тень, кроме запоздалого движения твоих пальцев…
Избыточная причина для далеких земель… Договоры, заключенные витражами королей… Ирисы на религиозных картинах… Кого ждет процессия?.. Где воспрял потерянный орел?
404.
Обернуть мир вокруг наших пальцев, словно нить или ленту, которой играет женщина, мечтающая у окна.
В конце концов, все сводится к стремлению почувствовать тоску так, чтобы она не причиняла боли.
Было бы интересно быть двумя королями одновременно: быть не одной душой их обоих, а обеими душами.
405.
Жизнь для большинства людей — это скука, минующая так, что они ее не замечают, нечто грустное, состоящее из радостных промежутков, что-то вроде мгновений, когда те, кто совершает бдение при покойных, рассказывают анекдоты, чтобы провести спокойно ночь и выполнить обязанность бдения. Я всегда находил, что считать жизнь долиной слез никчемно: да, это долина слез, но плачут в ней редко. Гейне сказал, что после великих трагедий мы всегда сморкаемся. Будучи евреем, а значит, универсальным человеком, он ясно увидел универсальную природу человечества.
Жизнь была бы невыносима, если бы мы ее осознавали. К счастью, мы этого не делаем. Мы живем так же бессознательно, как и животные, так же никчемно и бесполезно, и если мы и предвосхищаем смерть — а можно предположить, хотя это и не точно, что они ее не предвосхищают, — то посредством стольких забвений, стольких отвлечений и отклонений, что едва ли можем сказать, что мы думаем о ней.
Так мы живем, и этого мало, чтобы считать себя выше животных. Наше отличие от них заключается в чисто внешней детали, заключающейся в том, что мы говорим и пишем и обладаем абстрактным разумом, благодаря которому мы отвлекаемся от того, что у нас есть и конкретный разум, и представляем себе невозможные вещи. Все это, впрочем, лишь случайности нашего основного организма. Речь и письмо не придают ничего нового нашему исходному инстинкту, состоящему в том, чтобы жить не зная как. Наш абстрактный разум служит лишь для того, чтобы составлять системы или полусистемные мысли относительно того, чем является для животных пребывание под солнцем. Наше воображение невозможного доступно, пожалуй, не только нам, ведь я видел, как кошки смотрят на луну, и я не знаю, не хотели бы ли они ее заполучить.
