Весь мир, вся жизнь — это пространная система бессознательностей, действующих посредством индивидуальных сознаний. Подобно тому, как из двух газов, сквозь которые проходит электрический ток, образуется жидкость, из двух сознаний — сознания нашего конкретного существа и сознания нашего абстрактного существа, — сквозь которые проходят жизнь и мир, образуется высшая бессознательность.
Поэтому счастлив тот, кто не думает, потому что он посредством инстинкта и органической судьбы осознает то, что все мы должны осознавать посредством заблуждения и неорганической или социальной судьбы. Счастлив тот, кто больше похож на дикарей, потому что он без усилий является таким, какими мы становимся вследствие навязанного труда; потому что он знает дорогу домой, которую мы находим только благодаря тропинкам вымысла и возвращения; потому что, укорененный, как дерево, он является частью пейзажа, а значит, и красоты, а не как мы, мифы перехода, статисты, облаченные в живой костюм бесполезности и забвения.
406.
Я полностью верю в счастье животных лишь тогда, когда мне хочется поговорить о нем как о форме некоего чувства, предположение о котором его высвечивает. Чтобы быть счастливым, нужно знать, что ты счастлив. Нет счастья в том, чтобы спать без снов, оно есть лишь в том, чтобы просыпаться, зная, что ты спал без снов. Счастье наружно по отношению к счастью.
Не бывает счастья без знания. Но знание о счастье несчастливо; потому что знать, что ты счастлив, значит знать, что ты проходишь через счастье и что затем тебе придется его оставить позади. Знать значит убивать — в счастье, как и во всем. Однако не знать значит не существовать.
Лишь абсолют Гегеля сумел — на бумаге — быть тем и другим одновременно. Небытие и бытие не сливаются и не смешиваются в ощущениях и причинах жизни: они исключают друг друга путем синтеза наоборот.
Что делать? Вычленять мгновение как предмет и быть счастливым сейчас, в то мгновение, когда чувствуешь счастье, думая лишь о том, что чувствуешь, исключая прочее, исключая все. Заточить мысль в клетку ощущения ‹…›
Вот мое кредо на этот вечер. Завтра утром его не будет, потому что завтра утром я буду другим. Во что я буду верить завтра? Не знаю, потому что нужно было бы уже быть там, чтобы узнать. Даже вечный Бог, в которого я сегодня верю, узнает об этом завтра, а не сегодня, потому что сегодня это я, а завтра, возможно, окажется, что он никогда не существовал.
407.
Бог создал меня ребенком и навсегда оставил ребенком. Но почему он позволил, чтобы Жизнь била меня и отнимала у меня игрушки, оставляла меня одного на переменах теребить такими слабыми руками голубой передник, грязный от бесконечных слез? Если я не мог жить без ласки, почему предназначенную мне ласку выставили за дверь? О, всякий раз, когда я вижу на улице плачущего ребенка, ребенка, отстраненного от остальных, больше, чем грусть ребенка, мне причиняет боль внезапный ужас моего истощенного сердца. Мне больно всей продолжительностью прочувствованной жизни, и это мои руки скручивают край передника, это мои рты искривляются от настоящих слез, это моя слабость, мое одиночество, и смех взрослой жизни, что проходит, использует меня, словно свет спичек, которыми чиркают о чувствительную ткань моего сердца.
408.
Он пел очень нежным голосом песню из далекой страны. Музыка делала знакомыми неизвестные слова. Она казалась фаду для души, но нисколько на фаду не походила.
Завуалированными словами и человеческой мелодией песня рассказывала о том, что есть в душе каждого и что никому неведомо. Он пел в своего рода дремоте, не замечая взглядом слушающих, охваченный маленьким уличным экстазом.
Собравшийся народ слушал его без заметных насмешек. Песнь принадлежала всем, и слова иногда говорили с нами, раскрывая восточный секрет некоей затерянной расы. Шум города не слышался, если мы к нему прислушивались, и телеги проезжали так близко, что одна из них задела полу моего пиджака. Но я ее почувствовал, не слыша. Мы были поглощены песнью незнакомца, которая благотворно влияла на то, что в нас мечтает или не добивается. Это было уличное происшествие, и все мы заметили, как медленно вынырнул из-за угла полицейский и так же медленно приблизился. На какое-то время он остановился за юношей, продававшим зонты, как человек, смотрящий на что-то. В это мгновение певец замолк. Никто ничего не сказал. Тогда полицейский вмешался.
409.
Я не знаю, почему — я замечаю это внезапно — я один в конторе. Неопределенно я это уже предчувствовал. В какой-то грани моего осознания себя присутствовала обширность облегчения, более глубокое дыхание различных легких.
Это — одно из самых любопытных ощущений, которое нам может быть даровано случайностью встреч и ошибок: ощущение пребывания в одиночестве в доме, который обычно полон людьми, шумен или чужд. Мы вдруг обретаем ощущение полного обладания, легкой и широкой власти, обширности, как я сказал, облегчения и покоя.
