Как хорошо, когда тебе просторно! Когда можно вслух говорить с собой, прохаживаться, не чувствуя назойливых взглядов, отдыхать, погружаясь в свои мечты, когда никто тебя не зовет! Весь дом превращается в поле, всякий зал обретает ширину сада.
Все звуки посторонни, они словно принадлежат близкой, но обособленной вселенной. Мы наконец-то короли. К этому, в конце концов, стремимся все мы, причем самые плебеи из нас — кто знает — с большей энергией, чем прочие, из поддельного золота. На мгновение мы становимся пенсионерами вселенной и живем, пунктуально получая назначенные деньги, без потребностей и хлопот.
О, но вот по шагам на лестнице я узнаю, что кто-то поднимается ко мне, кто-то, кто прервет мое отвлеченное одиночество. Моя неявная империя будет захвачена варварами. Конечно, эти шаги не говорят мне, кто идет, и не напоминают мне походку того или иного знакомого мне человека. В душе есть более глухой инстинкт, который сообщает мне, что именно сюда идет тот, кто поднимается, пока что слышны только шаги на лестнице, которую я внезапно вижу, потому что думаю о том, кто по ней поднимается. Да, это один из служащих. Он останавливается, хлопает дверь, он заходит. Я вижу его целиком. И, входя, он говорит мне: «Вы один, г-н Соареш?» А я отвечаю: «Да, уже давно…» И тогда он говорит, снимая пиджак и глядя на другой, старый, что висит на вешалке: «Как неприятно оставаться тут одному, г-н Соареш, и чем дальше, тем неприятнее…» — «Несомненно, очень неприятно», — отвечаю я. «Даже сон наводит», — говорит он, уже облачившись в старый пиджак и направляясь к письменному столу. «Наводит», — соглашаюсь я с улыбкой. Затем, протягивая руку к забытому перу, я возвращаюсь, благодаря письму, к безымянной расположенности нормальной жизни.
410.
Они садятся перед зеркалом всякий раз, когда могут. Говорят с нами и заигрывают глазками сами с собой. Иногда, как это случается с заигрываниями, отвлекаются от разговора. Я всегда был им симпатичен, потому что мое взрослое отвращение к моей внешности всегда вынуждало меня выбирать зеркало как предмет, к которому я поворачиваюсь спиной. Так и они инстинктивно это признавали и всегда со мной хорошо обращались, я был юношей-слушателем, который всегда давал свободу их тщеславию и предоставлял им трибуну.
В целом, они не были плохими ребятами; по отдельности они были лучше и хуже. Им были присущи щедрость и нежность, которых не заподозрить в человеке, подсчитывающем среднее арифметическое, и низость и гнусность, которые трудно угадать в любом нормальном человеке. Убожество, зависть и иллюзии — так я их характеризую и так охарактеризовал бы ту часть этой среды, которая просачивается в творчество достойных людей, порой превращавших эту обитель прибоя в выжженную землю обманутых (а в произведениях Фиальу она становилась жгучей завистью, заурядным хамством, тошнотворной неэлегантностью…).
Одни остроумны, другие остроумны да и только, третьи вообще не существуют. Остроумие в кафе делится на подтрунивание над отсутствующими и наглые шутки в адрес присутствующих. Такого рода остроумие обычно называют просто хамством. Ничто так не свидетельствует об умственной нищете, как умение проявлять остроумие только в насмешках над людьми.
Я прошел, увидел и, в отличие от них, победил. Потому что моя победа заключалось в том, чтобы видеть. Я определил сущность всех низших групп: я пришел сюда, в дом, где снимаю комнату, чтобы найти ту же гнусную душу, которую раскрыли мне кафе, за исключением, слава всем богам, понятия триумфа в Париже. Хозяйка этого дома решается пойти в Авенидаж-Новаш[43] в те мгновения, когда ее охватывает иллюзия, но отправиться за границу она не осмеливается, и мое сердце приходит в умиление.
От прохождения по этой могиле воли у меня осталось воспоминание о тошнотворной тоске и о некоторых остроумных анекдотах.
Они идут на похороны, и кажется, будто уже по дороге на кладбище прошлое было забыто в кафе, потому что сейчас оно идет молча.
…и потомки никогда не узнают о них, навсегда спрятавшихся под черной громадой знамен, завоеванных словесными победами.
411.
Гордость — это эмоциональная уверенность в собственном величии. Тщеславие — это эмоциональная уверенность в том, что другие видят в нас это величие или приписывают его нам. Оба чувства вовсе не обязательно сочетаются и не противостоят друг другу естественным образом. Они различны, но сочетаемы.
Гордость, когда присутствует только она, не будучи усилена тщеславием, проявляется, в конечном счете, в виде робости: тот, кто чувствует себя великим, не верит, тем не менее, в то, что другие считают его таковым, боится сравнить собственное мнение о себе с мнением о нем других.
