Тщеславие, когда присутствует только оно, не будучи усилено гордостью, что возможно, хотя и редко встречается, проявляется, в конечном счете, в дерзости. Человек, уверенный в том, что другие видят в нем смелость, нисколько их не опасается. Возможна физическая отвага без тщеславия; возможна нравственная отвага без тщеславия; невозможна дерзость без тщеславия. А под дерзостью подразумевается вера в инициативу. Дерзость может не сопровождаться отвагой, физической или нравственной, поскольку характеристики этого рода относятся к иному порядку и с ней не совместимы.
412.
Болезненный интервал
Даже в гордости я не нахожу утешения. Чем мне гордиться, если я не являюсь создателем себя самого. И хотя мне есть чем чваниться, есть и много такого, чем чваниться не стоит.
Я покоюсь в своей жизни. И даже во сне мне не удается совершить движение, чтобы поднять себя, настолько я даже в душе лишен умения совершать усилия.
Составители метафизических систем и ‹…› психологических объяснений еще неопытны в страданиях. Систематизировать, объяснять — что это, если не ‹…› выстраивать? И все это — находить, располагать, упорядочивать — что это, если не осуществленный труд и доказательство того, что жизнь горестна!
Пессимист — нет, я не таков. Блаженны те, кому удается придать универсальность своему страданию. Я не знаю, грустен ли мир, или плох, и для меня это неважно, потому что то, от чего страдают другие, мне скучно и безразлично. Если они не плачут и не стонут, что меня раздражает и причиняет неудобство, я даже плечами не пожму, видя их страдания — настолько надо мной довлеет мое презрение к ним.
Но я даже не из числа тех, кто верит, что жизнь — наполовину свет, наполовину тень. Я не пессимист. Я не жалуюсь на ужас жизни. Я жалуюсь на ужас моей жизни. Единственный важный для меня факт — то, что я существую и страдаю и даже не могу представить себя полностью вне моего ощущения страдания.
Пессимисты — счастливые мечтатели. Они формируют мир по своему образу, и благодаря этому им удается всегда находиться дома. Больше всего мне причиняет боль разница между шумом и радостью мира — и моей грустью и моим скучным молчанием.
Жизнь со всеми ее болями и страхами и сутолокой должна быть красивой и радостной, как путешествие в старом дилижансе для того, у кого есть компания (и кто может ее видеть).
Я не могу воспринимать свое страдание даже как признак Величия. Я не знаю, что это. Но я страдаю от таких ничтожных вещей, меня ранят такие заурядные вещи, что я не осмеливаюсь этой гипотезой оскорбить гипотезу о том, что у меня, возможно, есть талант.
Великолепие прекрасного заката со всей его красотой удручает меня. Созерцая его, я всегда говорю: каким довольным должен себя чувствовать тот, кто счастлив, видя это!
Да и эта книга — стон. Теперь, когда она написана, «Один» уже не является самой грустной книгой в Португалии[44].
В сравнении с моей болью все прочие боли кажутся мне поддельными или ничтожными. Это боли счастливых людей или людей, которые живут и жалуются. Мои же боли — это боли человека, чувствующего себя заточенным в жизни, частью которой он является…
Между мной и жизнью…
Поэтому я вижу все то, что тревожит. А всего того, что радует, я не чувствую. И я заметил, что недуг скорее виден, чем чувствуется, а радость скорее чувствуется, чем видна. Потому что, когда не думаешь, не видишь, обретаешь некоторую удовлетворенность вроде той, что есть у мистиков, богемы и негодяев. Но все, в конце концов, проникает в дом через окно наблюдения и через дверь мышления.
413.
Если живешь мечтами и ради них, разбирая и вновь собирая Вселенную, (отвлеченно) сильнее привязываешься к мгновениям мечтаний. Делать это сознательно, очень сознательно, от бесполезности и ‹…› оттого, что делаешь это. Игнорировать жизнь всем телом, терять себя в реальности со всеми чувствами, отрекаться от любви всей душой. Наполнять бесполезным песком ведра, с которыми мы идем к источнику, и опорожнять их, чтобы снова наполнить и опорожнить, к вящей бесполезности.
Плести гирлянды, чтобы, едва доделав их, полностью и тщательно их расплести.
Взять краски и смешать их на палитре, не имея холста, на котором мы могли бы писать. Заказать камень для гравировки, не имея резца и не будучи скульптором. Обращать все в абсурд и делать бессмысленными все наши бесплодные часы… Играть в прятки с нашим осознанием жизни.
Слышать с зачарованной и недоверчивой улыбкой, как часы говорят нам, что мы существуем. Видеть, как Время рисует мир, и считать, что картина не только ложна, но и никчемна.
Думать о противоречащих друг другу фразах, произнося вслух звуки, не являющиеся звуками, и цвета, не являющиеся цветами. Говорить и понимать — что, впрочем, невозможно, — что у нас есть сознание отсутствия у нас сознания и что мы — не то, что мы есть. Объяснять это все потаенным и парадоксальным смыслом, говоря, что в облике вещей есть иная, божественная сторона, и не слишком доверять объяснению, чтобы нам не приходилось от него отказываться.
