Вычурный, затворнический, смиренный стиль отца Фигейреду — это дисциплина, ласкающая мое понимание. Длинноты, почти всегда лишенные дисциплины, отца Фрейре забавляют мой дух, не утомляя его, и воспитывают меня, не доставляя мне забот. Дух этих умиротворенных эрудитов благотворно влияет на мое отсутствующее стремление быть таким, как они или как любой другой человек.
Я читаю и отдаюсь во власть — не чтения, а себя. Читаю, и засыпаю, и словно во сне слежу за описанием риторических фигур отца Фигейреду, и в чудесных лесах я слышу, как отец Фрейре учит произносить «Магдалена», потому что «Мадалена» говорит только чернь.
418.
Ненавижу читать. Я заранее испытываю отвращение к незнакомым страницам. Я способен читать лишь то, что уже знаю. У моего изголовья всегда лежит «Риторика» отца Фигейреду, в которой я каждую ночь в тысячный раз читаю описание, выполненное в монастырском и точном португальском стиле, риторические фигуры, чьи названия я так и не запомнил, хотя слышал их тысячи раз. Но язык убаюкивает меня ‹…› и, если бы у меня не было иезуитских слов, начинающихся с «К», я бы спал неспокойно.
При этом я обязан книге отца Фигейреду, с ее избыточным пуризмом, той относительной щепетильностью — это все, что у меня может быть, — с которой я пишу на языке, обладающим таким свойством, которое ‹…›
И я читаю:
(фрагмент из отца Фигейреду)
— вычурный, пустой и холодный,
и это утешает меня в жизни.
Или же
(фрагмент о фигурах)
Который возвращает к предисловию.
Я не преувеличиваю ни на один словесный дюйм: я чувствую все это.
Как другие могут читать отрывки из Библии, я читаю отрывки из «Риторики». У меня есть преимущество спокойствия и отсутствия набожности.
419.
Никчемные вещи, присущие жизни, незначительные проявления обыденности и низменности, пыль, подчеркивающая стертой и гротескной чертой гнусность и низость моей человеческой жизни — Кассовая книга, открытая перед глазами, жизнь которых мечтает обо всех востоках; безобидная шутка начальника конторы, которая оскорбляет всю вселенную; напоминание шефу, чтобы он позвонил, что это его подруга, госпожа такая-то ‹…› посреди размышления о самом несексуальном периоде эстетической и ментальной теории.
Потом друзья, хорошие ребята, да, хорошие ребята, с ними так приятно говорить, обедать с ними, ужинать с ними, и все, не знаю почему, такое мерзкое, такое гнусное, такое мелкое, вечно на складе тканей, а не на улице, вечно перед бухгалтерской книгой, а не за рубежом, вечно с шефом, а не в бесконечности.
У всех есть начальник конторы, который шутит всегда не к месту и душа которого в ее совокупности — вне вселенной. У всех есть шеф и подруга шефа, и звонок по телефону всегда раздается в неподходящий момент, когда опускается восхитительный вечер и любовницы выдумывают отговорки… Или, скорее, отваживаются поговорить о друге, который пьет шикарный чай, как все мы знаем.
Но у всех тех, кто мечтает, пусть даже они мечтают не в конторах в Байше и не перед вывеской склада тканей — у всех перед глазами лежит Кассовая книга, идет ли речь о женщине, на которой женился, об управлении будущим, которое достанется им по наследству, или о чем бы то ни было, при условии, что оно положительно.
Все мы, мечтающие и думающие, являемся помощниками бухгалтера на Складе тканей или любого другого товара в какой бы то ни было Байше. Мы записываем и теряем; складываем и проходим; закрываем отчет, и невидимый баланс всегда не в нашу пользу.
Я пишу эти слова с улыбкой, но мое сердце готово разбиться, разбиться, как ломаются вещи, на куски, вдребезги, распасться на мусор, на осколки, которые относят в мусорном ведре, перекинутом через плечо, к вечному грузовику всех городских управ.
И все ждет, открытое и разукрашенное, Короля, который придет и уже прибывает, потому что пыль кортежа — это новый туман на медленном востоке, и копья уже блестят вдали в своем собственном утре.
420.
Похоронный марш
Священные фигуры неведомых иерархий, если они выстраиваются в ряд в коридорах в ожидании тебя — белокуро-нежные пажи, юноши ‹…› в рассеянном сверкании обнаженных пластин, в неровных отблесках шлемов и высоких уборов, в сумрачных отсветах темного золота и шелков.
Все, что удручает воображение, что отдает похоронами в торжествах и утомляет в победах, мистицизм небытия, аскеза полного отрицания.
Не семь пядей холодной земли, которые смыкаются над закрытыми глазами под горячим солнцем и рядом с зеленой травой, а смерть, которая одолевает нашу жизнь и сама является жизнью — мертвое присутствие в каком-то боге, в неведомом боге религии моих Богов…
Ганг протекает и по улице Золотильщиков. В этой узкой комнате присутствуют все эпохи — смешение, ‹…› многоцветная последовательность обычаев, удаленность народов и богатое разнообразие наций.
И там, в экстазе, на одинокой улице я умею ждать Смерть среди мечей и бойниц.
421.
Путешествие в голове
