С моего пятого этажа, в правдоподобной сокровенности наступающего вечера, от окна до загорающихся звезд, мои мечты отправляются в гармонии с очевидным расстоянием путешествовать по неведомым, или воображаемым, или просто недосягаемым странам.
422.
Со стороны востока поднимается белый свет золотистой луны. Полоса, которую он прочерчивает на широкой реке, пускает змей по морю.
423.
Это пространный сатин, изумленный пурпур и империи следовали своей судьбе навстречу смерти среди вывешенных на широких улицах экзотических знамен и сладострастия балдахинов на остановках. Паллии прошли. Процессии следовали по мрачным или чистым улицам. Холодно искрилось поднятое оружие в болезненной медлительности бесполезных маршей. Забыты сады в пригородах и вода в трубах — это лишь простое продолжение брошенного, тогда как среди воспоминаний о свете раздается далекий смех — это не статуи говорят в аллеях и не теряются, среди череды различных оттенков желтого, пока оттенки осени окаймляют гробницы. Алебарды-перекрестки для помпезных эпох, черно-зеленый, кроваво-красный и гранатовый оттенок одежд; пустые площади среди презрения; и никогда больше среди клумб, где сейчас проходят, не пройдут тени, которые покинули очертания акведуков.
И барабаны, барабаны сотрясли дрожащий час.
424.
Каждый день в мире происходит что-то, чего не объяснить известными нам законами. Каждый день о них говорят и забывают, и та же тайна, что их принесла, уносит их, а загадка превращается в забвение. Таков закон того, что должно быть забыто, потому что не может быть объяснено. Под светом солнца продолжает размеренно существовать видимый мир. Чужое подглядывает за нами из тени.
425.
Даже мечта наказывает меня. Я обрел в ней такую ясность ума, что вижу как нечто реальное все то, что вижу в грезах. Следовательно, было ошибкой все то, что оценивало это как нечто пригрезившееся.
Представляю ли я себя знаменитым? Я чувствую всю наготу славы, всю ту потерю сокровенности и безличности, из-за которой она становится для нас болезненной.
426.
Считать нашу самую сильную печаль незначительным случаем не только в жизни вселенной, но и в жизни самой нашей души — это принцип мудрости. Считать так, будучи погруженным в эту печаль, — полноценная мудрость. В то мгновение, когда мы страдаем, нам кажется, что человеческая боль бесконечна. Но и человеческая боль не бесконечна, поскольку все человеческое не бесконечно, и наша боль не представляет собой ничего больше, чем боль, которая у нас есть.
Сколько раз, под гнетом тоски, кажущейся безумием, или скорби, которая словно выходит за свои пределы, я останавливаюсь в нерешительности перед тем, как взбунтоваться, и колеблюсь, останавливаясь, прежде чем обожествить себя. Боль от незнания того, в чем заключается тайна мира, боль оттого, что нас не любят, боль оттого, что к нам несправедливы, боль оттого, что жизнь тяготит нас, удушая и связывая, зубная боль, боль от жмущих ботинок — кто может сказать, какая из них сильнее — сама по себе, или по сравнению с другими, или же, в целом, из тех, что существуют?
Некоторые из тех, что говорят со мной и слышат меня, считают меня бесчувственным. Однако мне кажется, что я чувствительнее большинства людей. Тем не менее, я чувствительный человек, который знает себя, а значит, знает чувствительность.
О, это неправда, что жизнь причиняет боль или что причиняют боль мысли о жизни. Правда в том, что наша боль тяжела и серьезна лишь тогда, когда мы притворяемся, что это так. Если мы будем естественны, она уйдет так же, как пришла, улетучится так же, как возросла. Все есть ничто, в том числе и наша боль в этом ничем.
Я пишу это под гнетом тоски, которая словно не помещается во мне или нуждается в чем-то большем, чем моя душа, чтобы расположиться; под гнетом всех и вся, который меня душит и сводит с ума; под гнетом физического чувства чужого непонимания, которое меня смущает и раздавливает. Но я поднимаю голову к чужому голубому небу, подставляю лицо под бессознательно свежий ветер, опускаю веки, увидев, забываю лицо, почувствовав. Я не становлюсь лучше, но становлюсь иным. Созерцание себя освобождает меня от меня. Я почти улыбаюсь — не потому, что понимаю себя, а потому что, став другим, я лишился возможности понимать себя. В вышине неба, словно видимое ничто, плывет очень маленькое облако, словно белоснежное забвение всей вселенной.
427.
Мои мечты: когда я создаю друзей в мечтах, я остаюсь с ними. Их иное несовершенство.
Быть чистым не для того, чтобы быть благородным или сильным, а чтобы быть самим собой. Кто дарит любовь, любовь теряет.
Отречься от жизни, чтобы не отречься от самого себя.
Женщина — прекрасный источник грез. Никогда не прикасайся к ней.
