Учись разделять мысли о сладострастии и об удовольствии. Учись наслаждаться во всем не тем, чем это является, а мыслями и мечтами, этим порождаемыми. (Потому что ничто не является тем, чем является, а мечты всегда остаются мечтами.) Для этого ты не должен ни к чему прикасаться. Если коснешься, твоя мечта умрет, предмет, которого ты коснулся, займет твои ощущения.
Видеть и слышать — единственные благородные вещи, которые есть в жизни. Прочие чувства — плотские и плебейские. Единственная аристократия — никогда не прикасаться. Не приближаться — вот благородство.
Бог милостив, но и дьявол не зол.
Несмотря ни на что, романтическое равновесие совершеннее французского XVII века.
428.
Эстетика безразличия
В любой ситуации мечтатель должен стремиться испытывать отчетливое равнодушие, которое она у него вызывает.
Уметь, благодаря мгновенному инстинкту, выделить в любом предмете или событии то, о чем можно мечтать, оставляя мертвым во Внешнем мире все реальное, что в нем есть, — вот что должен пытаться осуществить мудрец в себе самом.
Никогда не испытывать искренне собственные чувства, вознести свой бледный триумф настолько, чтобы равнодушно смотреть на собственные устремления, тревоги и желания; переступить через свои радости и скорби, как тот, кто переступает через вещи, ему не интересные.
Самое могучее самообладание — это равнодушие к себе самому, восприятие себя, своей души и тела, как дома и сада, в котором мы, по воле Судьбы, проводим свою жизнь.
Относиться к своим мечтам и сокровенным желаниям свысока, en grand seigneur[48], тщательно стараясь их не замечать. Стыдиться самого себя; понимать, что в нашем присутствии есть не только мы, что мы — свидетели самих себя и что поэтому важно действовать перед нами самими, как перед посторонним человеком, придерживаясь выверенного и спокойного внешнего поведения, равнодушного вследствие своего благородства и холодного вследствие своего равнодушия.
Чтобы не опуститься в собственных глазах, нам достаточно привыкнуть не иметь устремлений и страстей, желаний и надежд, порывов и беспокойства. Чтобы добиться этого, мы должны всегда помнить, что мы всегда находимся в собственном присутствии и никогда не бываем одни, чтобы чувствовать себя привольно. Так мы обуздаем страсти и устремления, потому что страсти и устремления оставляют нас беззащитными; у нас не будет ни желаний, ни надежд, потому что желания и надежды — низменные и неизящные жесты; у нас не будет порывов и беспокойства, потому что порыв в глазах других становится нетактичностью, а нетерпение — это всегда хамство.
Аристократ тот, кто никогда не забывает, что он никогда не бывает один; поэтому обычаи и протоколы являются атрибутом аристократий. Сделаем аристократа частью себя. Вырвем его из салонов и садов, заключим его в нашу душу и в наше сознание существования. Будем придерживаться перед самими собой протоколов и обычаев, делая заученные жесты, предназначенные для других.
Каждый из нас — это целое общество, целое предместье Тайны, поэтому жизнь этого предместья нам следует хотя бы сделать элегантной и иной, наполнить праздники наших ощущений изысканностью и сдержанностью, привнести строгую вежливость в пиршества наших мыслей. Вокруг нас другие души смогут возвести свои бедные и грязные предместья; обозначим ясно, где заканчивается и начинается наше, и сделаем так, чтобы от фасадов наших домов до альковов нашей робости все было благородным и безмятежным, изваянным из чуть показной строгости.
Уметь найти для каждого ощущения безмятежный способ его осуществить. Свести занятие любовью лишь к тени мечты о любви, к бледному и трепещущему промежутку между гребнями двух маленьких волн, освещенных лунным светом. Превратить желание в нечто бесполезное и безобидное, в своего рода тонкую улыбку души, оставшейся наедине с собой; превратить ее в нечто, что никогда не вознамерится осуществиться или проявиться. Убаюкать ненависть, как плененную змею, и сказать страху, чтобы из своих жестов он оставил лишь агонию во взгляде, а во взгляде нашей души — единственное поведение, приличествующее эстетике.
429.
Во всех местах жизни, во всех ситуациях и в любом сосуществовании с людьми я всегда для всех был чужаком. По крайней мере, я всегда был посторонним. Как родственники, так и знакомые всегда воспринимали меня как кого-то извне. Я не говорю, что я хотя бы один раз намеренно вел себя так. Но я был всегда посторонним вследствие усредненного произвольного отношения чужих характеров ко мне.
Ко мне все, всегда и везде относились с симпатией. Наверное, очень мало на кого так редко повышали голос, или кому хмурились, или с кем говорили на повышенных тонах или сквозь зубы. Но симпатия, с которой ко мне всегда относились, была всегда лишена теплоты. Для самых близких людей я всегда был гостем, с которым, поскольку он гость, хорошо обращаются, но всегда с таким вниманием, какое уделяется постороннему, и с отсутствием теплоты, которого заслуживает чужак.
