Я не сомневаюсь, что такое отношение других вытекает прежде всего из некоей темной причины, связанной с моим собственным характером. По-видимому, мне свойственна такая холодность в общении, которая невольно заставляет всех других подражать моему поведению застенчивого человека.
В силу своего характера я легко завязываю знакомства. Симпатия других по отношению ко мне тоже не заставляет себя ждать. Но привязанности никогда не возникает. Преданности я никогда не знал. Любовь ко мне всегда казалась мне настолько же невозможной, как если бы посторонний человек стал обращаться ко мне на ты.
Не знаю, страдаю ли я от этого, принимаю ли как безразличную судьбу, которую не стоит ни принимать, ни страдать от нее.
Я всегда хотел нравиться другим. Меня всегда тяготило безразличие ко мне. Я — сирота Фортуны, и у меня, как и у всех сирот, есть потребность в том, чтобы быть предметом чьей-либо привязанности. Я всегда жаждал удовлетворить эту потребность. Я так приспособился к этой жажде, что иногда даже не чувствую потребность в питье.
С этим или без этого жизнь причиняет мне боль.
У других есть те, кто им себя посвящает. У меня никогда не было даже того, кто намеревался бы посвятить себя мне. Служат другим: ко мне хорошо относятся.
Я признаю, что у меня есть способность вызывать уважение, но не привязанность. К несчастью, я не сделал ничего, чтобы тот, кто его испытывает, мог оправдать в своих глазах это первоначальное уважение; как следствие, меня никогда не уважают по-настоящему.
Иногда мне кажется, что я наслаждаюсь страданиями. Но на самом деле я бы предпочел нечто другое.
У меня нет качеств ни Начальника, ни последователя. У меня нет даже качеств удовлетворенного человека, которые имеют ценность тогда, когда отсутствуют прочие.
Другие, не столь умные, как я, сильнее меня.
Они лучше прорубают свою жизнь среди людей; более умело распоряжаются своим умом. У меня есть все качества для того, чтобы оказывать влияние, за исключением мастерства, чтобы это делать, или стремления этого возжелать.
Если бы однажды я полюбил, я бы не был любим.
Достаточно мне захотеть чего-нибудь, как оно умирает. Однако у моей судьбы нет силы быть смертной ради чего-либо. У нее есть слабость быть смертной в том, что предназначено мне.
430.
Увидев, с какой здравостью и логической последовательностью некоторые сумасшедшие оправдывают себя и других, свои бредовые идеи, я навсегда потерял твердую уверенность в здравости моей здравости.
431.
Одна из великих трагедий моей жизни — впрочем, из тех трагедий, что разворачиваются в тени и украдкой, — заключается в том, что я не могу чувствовать что-либо естественно. Я способен любить и ненавидеть, как и все, робеть и воодушевляться, как и все; но ни моя любовь, ни моя ненависть, ни моя робость, ни мое воодушевление не являются именно тем, чем являются. Либо им чего-то не хватает, либо у них есть что-то лишнее. Очевидно то, что они являются чем угодно другим, и то, что я чувствую, явно не ладит с жизнью.
В тех душах, которые называют расчетливыми — и это слово очень хорошо их определяет, — чувства подвергаются ограничению расчета, эгоистических сомнений и кажутся другими. В тех душах, которые называют щепетильными, отмечается то же смещение естественных инстинктов. Во мне отмечается такое же расстройство точности чувства, но я при этом не расчетлив и не щепетилен. У меня нет извинения, чтобы чувствовать себя плохо. Я инстинктивно искажаю инстинкты. Не желая того, я желаю ошибочно.
432.
Раб характера, равно как и обстоятельств, оскорбленный безразличием людей, равно как и их привязанностью к тому, кем, как они полагают, я являюсь — ‹…› человеческими оскорблениями Судьбы.
433.
Я прошел среди них посторонним, но никто не увидел, что я был посторонним. Я жил среди них шпионом, но никто, даже я, не заподозрил, что я им был. Все держали меня за родственника: никто не знал, что меня подменили при рождении. Поэтому я был таким же, как другие, не будучи подобным, братом всех, не принадлежа семье.
Я был родом из чудесных краев, где пейзажи лучше жизни, но об этих краях я никогда не говорил ни с кем, за исключением себя, а о пейзажах, которые я видел в мечтах, я им никогда не рассказывал. Я шагал так же, как они, по паркету и каменным плитам, но мое сердце было далеко, хотя и билось близко, ложный хозяин изгнанного и чужого тела.
Никто не узнал меня под маской равенства, никто так и не понял, что это была маска, потому что никто не знал, что в этом мире есть те, кто носит маски. Никто не предположил, что рядом со мной всегда был другой, которым, в конечном счете, был я. Меня всегда считали тождественным мне.
Они приютили меня в своих домах, их руки пожимали мои, они видели, как я прохожу по улице, как если бы я находился там; но тот, кем я являюсь, никогда не был в этих залах, у того, в ком я живу, нет рук, которые другие могли бы пожать, у того, кого я знаю в себе, нет улиц, по которым он мог бы пройти, если только это не все улицы, и даже там я его не вижу, если только он сам не является всеми остальными.
