Мы все живем обособленно и безымянно; наряженные, мы страдаем оттого, что нас не узнают. Однако одним это расстояние между существом и ними самими никогда не открывается; для других время от времени оно оказывается освещено, от ужаса или от томления, безграничной молнией; для третьих же это — болезненная и постоянная обыденность жизни.
Знать как следует, кем мы являемся, нам не дано, потому что то, что мы думаем или чувствуем, всегда представляет собой перевод, потому что того, чего мы хотим, не хотели ни мы, ни, возможно, никто другой: знать это все ежеминутно, ощущать в каждом чувстве — не означает ли это быть посторонним в собственной душе, быть изгнанником в собственных ощущениях?
Но маска, на которую я неподвижно смотрел, пока она говорила на углу с человеком без маски в последнюю ночь Карнавала, наконец протянула руку и распрощалась, смеясь. Естественный человек повернул налево и пошел по переулку, на углу которого сначала стоял. Маска — домино, лишенное обаяния, — двинулась прямо и затерялась среди теней и случайных просветов, окончательно и отстраненно прощаясь с тем, о чем я думал. Только тогда я заметил, что, помимо зажженных фонарей, на улице было что-то еще, что затемняло места, где фонарей не было, неясное, скрытое, немое место, полное небытия, как жизнь…
434.
Лунный свет
…как грязная тускло-коричневая жидкость
…в отчетливом соскальзывании наложенных друг на друга крыш, серо-белый, как грязная тускло-коричневая жидкость.
435.
…и распадается на сгустки тени, окаймленные белым с одной стороны, с синеватыми различиями холодного перламутра.
436.
(дождь)
И наконец над темнотой блестящих крыш холодный свет тепловатого утра брезжит, словно казнь Апокалипсиса. И вновь усиливается безмерная ночь ясности. И вновь извечный ужас — день, жизнь, ложная польза, безнадежная деятельность. И вновь моя физическая, видимая, социальная личность, которую передают ничего не говорящие слова и используют жесты других и чужое сознание. Я снова такой, каким я не являюсь. С первыми лучами мрачного света, наполняющего серыми сомнениями щели в окнах — Боже мой, нисколько не герметичных! — я чувствую, что больше не смогу оставаться в моем убежище, лежа в кровати, бодрствуя, хотя я могу еще спать, продолжая мечтать и не зная, существуют ли истина и реальность, между свежим теплом чистого белья и незнанием о существовании моего тела, за исключением лишь ощущения комфорта. Я чувствую, как ускользает от меня счастливая несознательность, посредством которой я наслаждаюсь моим сознанием, животная сонливость, посредством которой я слежу, сквозь веки лежащего на солнце кота, за движениями логики моего раскрепощенного воображения. Я чувствую, как испаряются преимущества полумрака, и медленные реки под деревьями едва видных ресниц, и шепот водопадов, затерянных среди звука медленной крови в ушах и затянувшегося вялого дождя. Я теряю даже себя живого.
Не знаю, сплю ли я, или только чувствую, что сплю. Я не воображаю определенный промежуток, но замечаю, как если бы я начинал пробуждаться от неувиденного сна, первые шумы городской жизни, которые поднимаются, словно паводок в неопределенном месте, там, внизу, где находятся сотворенные Богом улицы. Это веселые звуки, просачивающиеся сквозь грусть дождя, который льет или, возможно, уже прошел — сейчас я его не слышу; это лишь избыточная серость света, стелящегося дальше того места, где он падает на меня, в тенях рыхлой ясности, недостаточной для этого рассветного часа, которого я точно не знаю… Это веселые и разрозненные звуки, которые причиняют мне боль в сердце, как если бы они меня позвали с собой на экзамен или на казнь. Каждый день, если с кровати, где я его не чувствую, я слышу, как он брезжит, мне кажется, что настает день великого для меня события, которого у меня не хватит смелости встретить. Каждый день, если я чувствую, как он поднимается с ложа теней, роняя простыни по улицам и переулкам, он зовет меня на суд. Меня будут судить каждый сегодняшний день. И вечный приговоренный во мне хватается за кровать, словно за мать, которую он потерял, и ласкает подушку, как если бы кормилица защищала его от людей.
Счастливый полуденный сон большого животного под сенью деревьев, свежая усталость оборванца среди высокой травы, оцепенение негра далеким и теплым вечером, наслаждение от зевка, довлеющего над ослабевшими глазами, все то, что ласкает забвение, наводит сон, приносит спокойствие отдохновения в голове, притворив одну к другой створки окна в душе, дарит безымянную ласку сна.
Спать, быть далеко, не зная этого, быть на расстоянии, забыть своим собственным телом; обладать свободой бессознательности, убежищем забытого озера, застывшего среди ветвистых деревьев, затерянного в глубине лесов.
Едва заметное извне дыхание, легкая смерть, от которой просыпаешься с грустью и свежестью, расползание тканей души от массажа забвения.
