Ах, и вновь, как возобновившийся протест неубежденного, я слышу, как резкий вопль дождя хлещет по прояснившейся вселенной. Я чувствую, как холод пробирает до воображаемых костей, как если бы я боялся. И, съежившись, ничтожный и человечный наедине с собой в последней полумгле, что еще остается, я плачу. Да, плачу, плачу от одиночества и жизни, и моя никчемная скорбь, как машина без колес, лежит на берегу реальности среди испражнений заброшенности. Я плачу по всему — по утрате лона, по смерти руки, которую мне давали, по объятиям, которые меня сжимали не знаю как, по плечу, на которое я никогда не мог опереться… И день, окончательно забрезживший, скорбь, брезжащая во мне, как суровая правда дня, то, о чем я мечтал, то, о чем думал, то, что забылось во мне — все это, в сплетении теней, вымыслов и угрызений, смешивается в борозде, по которой идут миры, и падает среди жизненных вещей, словно общипанная кисть винограда, съеденного за углом укравшими ее мальчишками.
Шум человеческого дня внезапно нарастает, словно призывный звук колокольчика. Внутри дома слышится мягкий звук засова первой двери, открывающейся жизни людей. Я слышу тапочки в нелепом коридоре, ведущем к моему сердцу. И резким движением, словно тот, кто наконец-то себя убивает, я сбрасываю с окоченевшего тела глубокие простыни той кровати, что меня укрывает. Я проснулся. Звук дождя улетучивается в неопределенной наружной вышине. Я чувствую себя счастливее. Я сделал нечто, чего не знаю. Я поднимаюсь, иду к окну, открываю створки храбро и решительно. Сверкает ясный дождливый день, наводняющий мои глаза тусклым светом. Я открываю сами окна. Свежий воздух увлажняет мою горячую кожу. Да, идет дождь, но какая разница, ведь дождь такой слабый! Я хочу освежиться, хочу жить и склоняю шею перед жизнью, словно перед огромным ярмом.
437.
В городе бывает сельский покой. Бывают мгновения, особенно в летний полдень, когда в этом залитом светом Лиссабоне сельская местность пронизывает нас, словно ветер. И прямо тут, на улице Золотильщиков, так приятно спится.
Как приятно душе видеть, как под высоким спокойным солнцем замолкают эти телеги с соломой, эти недоделанные ящики, эти медлительные прохожие, словно перенесенные из деревни! Я сам, глядя на них из окна конторы, где нахожусь один, переношусь: вот я в спокойном провинциальном поселке, останавливаюсь в неведомой деревушке, и я счастлив оттого, что чувствую себя другим.
Я прекрасно знаю: если я подниму глаза, передо мной окажется мрачный ряд домов, немытые окна всех контор Байши, бессмысленные окна на самых высоких, все еще обитаемых этажах, а в вышине, в углах чердаков, извечное белье, развешенное под солнцем, среди горшков и растений. Я знаю это, но так нежен свет, золотящий все, так бессмыслен спокойный воздух, обволакивающий меня, что у меня нет никакой причины, даже зрительной, чтобы отказываться от моей выдуманной деревни, от моего провинциального городка, где отношения — это покой.
Я знаю, отлично знаю… Пусть сейчас действительно обеденный час, или час отдыха, или перерыв. Все следует своим чередом по поверхности жизни. Я сам сплю, хоть и опираюсь на балкон, как если бы это был фальшборт корабля над новым пейзажем. Я сам даже не думаю, как если бы я был за городом. И внезапно нечто иное возникает передо мной, обволакивает и повелевает: заглядывая за полдень в городке, я вижу всю его жизнь во всех проявлениях; я вижу великое глупое счастье домашней жизни, великое глупое счастье жизни среди полей, великое глупое счастье покоя среди мерзости. Вижу, потому что вижу. Но не увидел и просыпаюсь. Смотрю вокруг, улыбаясь, и первым делом стряхиваю с локтей пиджака, к несчастью, темного, всю пыль балконного ограждения, которое никто не вытирал, не зная, что однажды, в какое угодно мгновение, оно, возможно, станет чистым от пыли фальшбортом корабля, совершающего бесконечный круиз.
438.
Белесая синева зеленой ночи придавала темно-коричневые очертания, неясно окутанные пожелтевшей серостью, холодной неправильности зданий, вырисовывавшихся на летнем горизонте.
Некогда мы овладели физическим морем, создав универсальную цивилизацию; теперь мы овладеем морем психическим, эмоциями, матерью-темпераментом, создав интеллектуальную цивилизацию.
439.
…Болезненная острота моих ощущений, даже тех, что вызваны радостью; радость остроты моих ощущений, даже если они вызваны грустью.
Я пишу поздним воскресным утром, в день, полный нежного света, когда над крышами прерванного города синева всегда необычного неба запирает в забвении таинственное существование светил…
Во мне тоже воскресенье…
Мое сердце тоже идет в церковь, не зная, где она находится, облаченное в детский бархатный костюм, с лицом, покрасневшим от первых впечатлений, улыбающимся без грустных глаз над слишком широким воротником.
440.
Каждый день затянувшегося лета небо пробуждалось в матовой зеленой синеве и вскоре окрашивалось в сероватую синеву немой белизны. На Западе, однако, оно было полностью того цвета, которым его обычно называют.
