Говорить правду, находить то, на что надеешься, отрицать иллюзорность всего — как часто это используют в оседании и упадке и как знаменитые имена, словно имена географических земель, пачкают заглавными буквами проницательность строгих прочитанных страниц!
Косморама того, что завтра произойдет то, чего не могло произойти никогда! Ляпис-лазурь бессвязных переживаний! Сколько воспоминаний хранит ложное предположение, ты помнишь, всего лишь видение? И в перемежающемся бреду уверенностей легкое, прерывистое, нежное бормотание воды во всех парках рождается, как эмоция, в глубине моего осознания себя. Пусты старые скамейки, и аллеи, на которых они находятся, распространяют свою меланхолию пустых верениц.
Ночь в Гелиополисе! Ночь в Гелиополисе! Ночь в Гелиополисе! Кто скажет мне бесполезные слова, отплатит мне кровью и нерешительностью?
441.
Высоко в ночном одиночестве цветет неведомый светильник в каком-то окне. Все остальное в городе, который я вижу, темно, за исключением тех мест, где слабые отблески уличного света смутно поднимаются и создают тут и там опрокинутый, очень бледный цвет. Во мраке ночи сами дома едва различаются меж собой различными цветами или их оттенками: лишь смутные, можно было бы сказать абстрактные, различия вносят неправильность в сумбурную совокупность.
Невидимая нить связывает меня с безымянным хозяином светильника. Дело не в том общем для нас обстоятельстве, что мы оба не спим: в этом нет возможной взаимности, ведь я стою у окна в темноте, и он никогда не сможет меня увидеть. Это что-то другое, только мое, немного связанное с ощущением обособленности, сопричастное ночи и тишине, выбирающее этот светильник как точку опоры, потому это единственная имеющаяся точка опоры. Кажется, что ночь так темна потому, что он зажжен. Кажется, что он светит потому, что я бодрствую, мечтая в полумгле.
Все то, что существует, возможно, существует потому, что существует что-то другое. Нет ничего, все сосуществует: возможно, так правильно. Я чувствую, что я бы не существовал в этот час — не существовал бы, по крайней мере, так, как существую сейчас, с этим присутствующим во мне осознанием себя, которое, будучи присутствующим осознанием, в это мгновение полностью является мною, — если бы этот светильник не был зажжен где-нибудь в другом месте, фонарь, не указывающий ничего со своей господствующей высоты. Я чувствую это потому, что не чувствую ничего. Думаю об этом, потому что это есть ничто. Ничто, ничто, часть ночи и тишины и того, что я, будучи с ними, являюсь небытием, отрицательной величиной, промежутком, пространством между мной и мной, плодом забвения какого-то бога…
442.
Во время одной из тех сонливостей без сна, когда мы разумно развлекаем себя без разума, я перечитываю некоторые из страниц, которые в своей совокупности образуют мою книгу бессвязных впечатлений. И от них поднимается, словно запах чего-то знакомого, пустынное впечатление однообразия. Я чувствую, что, даже говоря, что я всегда разный, я всегда говорил одно и то же; что я больше похож на себя самого, чем хотел бы признать; что, в конечном счете, у меня даже не было ни радости выигрыша, ни переживания проигрыша. Я есть отсутствие баланса с самим собой, невольного равновесия, которое меня опустошает и ослабляет.
Все, что я написал, блекло. Можно было бы сказать, что моя жизнь, даже умственная, однажды была тягучим дождливым днем, когда все становится неслучившимся, полумраком, пустой привилегией и забытой причиной. Я чувствую себя безутешным, как разорванный шелк. Я погружаюсь в свет и тоску незнания себя.
Моя смиренная попытка хотя бы высказать, кто я, записать, как нервная машинка, мельчайшие впечатления моей субъективной и острой жизни — все это опорожнилось, словно ведро, об которое кто-то споткнулся и содержимое которого полностью разлилось по земле, как вода. Я изготовил себя ложными красками, я оказался в чердачной империи. Мое сердце, чьи важные события живой прозы я поверил этим страницам, которые я перечитываю с другой душой, сегодня кажется мне насосом в провинциальном саду, установленным инстинктом и управляемым по службе. Я утонул в штиль в таком море, где можно стоять.
И я спрашиваю у той сознательности, что еще остается у меня в этой путаной череде промежутков между несуществующими вещами, зачем я исписал столько страниц фразами, которые считал своими, переживаниями, которые чувствовал продуманными, знаменами и стягами войск, представляющими собой, в конечном счете, бумажки, которые дочь бродяги прилепила слюной под навесами крыш.
Я спрашиваю у того, что остается от меня, к чему все эти бесполезные страницы, посвященные мусору и ошибкам, потерянные еще до того, как они оказались среди порванных бумаг Судьбы.
Спрашиваю и продолжаю. Пишу вопрос и заворачиваю его в новые фразы, вытрясаю из него новые переживания. И завтра я снова буду записывать, продолжая мою глупую книгу, повседневные впечатления от моей холодной неубежденности.
