Пусть они остаются такими, какие есть. После партии в домино и выигрыша или проигрыша кости перевернулись и закончившаяся игра стала черной.
443.
Сколько же во мне Адов, Чистилищ и Раев — и кто знает какой-нибудь мой жест, не сочетающийся с жизнью… жест меня, такого спокойного и приятного?
Я не пишу по-португальски. Я пишу по-своему.
444.
Все для меня стало невыносимым, за исключением жизни. Контора, дом, улицы — даже противоположное, если бы оно у меня было — меня пугают и подавляют; лишь их совокупность приносит мне облегчение. Да, любой вещи из всего этого достаточно, чтобы меня утешить. Луч солнца, который всегда проникал бы в мертвую контору; резкий выкрик, быстро взлетающий к окну моей комнаты; существование людей; наличие климата и смена погоды, пугающая объективность мира…
Луч солнца внезапно проник в мою сторону, и я его неожиданно увидел… Однако это была полоса очень острого света, почти бесцветного, который, словно обнаженный нож, прорезал черный деревянный пол, оживив там, где он прошел, старые гвозди и щели между досками, черный узор не-белого.
Несколько минут подряд следил за неощутимым эффектом проникновения солнца в спокойную контору… Тюремное времяпрепровождение! Лишь заключенные смотрят за движениями солнца так, как другой смотрит на муравьев.
445.
Говорят, что тоска — недуг бездеятельных людей или что она охватывает лишь тех, кому нечего делать. Однако это душевное недомогание коварнее: оно охватывает тех, кто к нему предрасположен, и щадит меньше тех, кто работает или притворяется, что работает (что в данном случае одно и то же), чем тех, кто действительно бездеятелен.
Нет ничего хуже, чем контраст между естественным великолепием внутренней жизни с их нетронутой Индией и неведомыми краями и гнусной заурядностью жизни, хотя она, на самом деле, не гнусна. Тоска больше гнетет тогда, когда нет оправдания для бездеятельности. Хуже всего тоска тех, кто всецело подчиняет себя какому-то занятию.
Тоской является не недуг скуки оттого, что нечего делать, а худший недуг, заключающийся в ощущении, что нет смысла ничего делать. И, когда это так, чем больше нужно делать, тем большую тоску приходится испытывать.
Сколько раз я поднимаю от книги, в которой веду записи, голову, опорожненную от всего мира! Уж лучше бы мне было быть бездеятельным, ничего не делая и не имея необходимости что-либо делать, потому что такую тоску, пусть и настоящую, я бы хотя бы мог смаковать. В моей нынешней тоске нет ни отдохновения, ни благородства, ни блаженства, присущего недомоганию: есть бескрайнее угасание всех совершаемых действий, а не скрытая усталость от действий, которые не нужно совершать.
446.
Омар Хайям
Тоска Омара Хайяма — это не тоска того, кто не знает, что делать, потому что, на самом деле, он ничего не может или не умеет делать. Такова тоска того, кто родился мертвым, и того, кто склоняется к морфию или к кокаину. Тоска персидского мудреца глубже и благороднее. Это тоска того, кто ясно мыслил и увидел, что все темно, того, кто взвесил все религии и философии и затем сказал, как Соломон: «Я увидел, что все тщета и уныние души», — или как, прощаясь с властью и миром, другой властитель, Септимий Север[49], бывший в нем императором: «Omnia fui, nihil…» — «Я был всем, и все это ни к чему».
Жизнь, говорил Тард, это поиск недосягаемого посредством бесполезного; так сказал бы Омар Хайям, если бы он это сказал.
Отсюда настойчивость перса в употреблении вина. Пей! Пей! В этом вся его практическая философия. Это не питие от радости, которая пьет, чтобы стать еще радостнее, чтобы стать еще больше собой. Это не питие от отчаяния, которое пьет, чтобы забыть, чтобы быть меньше собой. К вину присоединяется радость, действие и любовь; и следует заметить, что в Хайяме нет ни намека на энергию, ни единой фразы о любви. Та Саки, чья хрупкая фигура появляется (хотя появляется редко) в рубаи, — лишь «девушка, подающая вино». Поэт отмечает ее стройность так, как отметил бы стройность амфоры, наполненной вином.
Радость от вина говорит, как настоятель Олдрич[50]:
